в город. Это было памятное событие; в деревне наверняка все вышло бы по-иному. Жених отказался от религиозного обряда; впрочем, он, пожалуй, уступил бы доводам и просьбам родителей, если бы невеста сама не отказалась от венчания в церкви. Свадьбу сыграли в доме одного из товарищей Шахтера, в просторном и нарядном помещении, с вечера щедро украшенном цветами и заваленном различными подарками. Подарки так и сыпались на молодых, их посылали товарищи жениха,— диковинные вещицы, никогда не виданные в деревне, но весьма полезные для городских жителей. На свадьбу собралось множество товарищей Шахтера. Крестьяне только рты раскрыли от удивления, когда Микита, нисколько не смущаясь, взяла перо со стола нотариуса и, словно это было для нее привычным делом, расписалась в большой книге. Все знали, что Шахтер учил девушку, но дивились, как быстро она овладела этой наукой. Свадьба вышла превеселая. Гости хорошо поели и мало выпили, не то что в деревне, где пили, пока не свалятся замертво. Танцевали тоже вдосталь под оркестр, игравший народные пляски так, что за душу хватало. Крестьянам особенно понравилось сердечное обращение рабочих; казалось, они век дружили вместе. Отлично одетые молодые парни приглашали танцевать тетушку Сипуку, Эванчу и Катиру. А новые подружки невесты — нарядные сеньориты и красивые городские индианки — без всякого жеманства шли плясать с дядюшкой Агапу, Илаку или Исмичу.

Молодые супруги поселились не в прежней тесной каморке, где случалось бывать отцу невесты, а в более просторной и удобной комнате с широкой кроватью, с ломившейся от книг полкой и другими красивыми вещами. Фортуна поняла, что дочь сделала хороший выбор. Еще ни одна деревенская девушка не выходила так удачно замуж.

Микита не забывала родной хижины. Обычно она появлялась на пороге в понедельник, когда не было базара и мать сидела дома. Она приходила рано утром с корзинкой на руке, мило одетая на городской лад. Вместо сомбреро с высокой тульей она носила теперь маленькую круглую шляпку, кокетливо сдвинутую набок. Платье на ней было короткое, из мягкой яркой ткани, такой непохожей на грубую байку, которую носят в деревне. На плечах — легкая, изящная накидка. И, наконец, туфельки из тонкой блестящей кожи на высоком каблучке, ничем не напоминавшие грубые скрипучие башмаки, которые родители купили ей на базаре в Клисе. Только теперь молодая женщина предстала во всей своей цветущей красоте.

Как, бывало, отец приносил домой гостинцы, так теперь дочь приходила в семью, неся корзинку с фруктами, сдобными булками и разными сластями. Никогда Микита не сидела сложа руки, точно гостья; она во всем старалась помочь матери. А если оставалось свободное время, она спешила заглянуть в хижины по соседству, где неизменно встречала радушный прием.

Когда Микита уходила, казалось, что вместе с ней дом покидало солнце. Как замерзает вода в зимние ночи, так застывала веселая улыбка на лицах детей. Туми молча ронял голову, у Фортуны сердце рвалось на части. Все в хижине печально вздыхали, хотя семья знала, что Микита ушла ненадолго, что пройдет неделя, и девушка снова покажется на тропинке. Но в мире рядом с печалью таится утешение, и нет вечной скорби для того, кто жаждет радости. Над миром властно царит жизнь со всеми ее требованиями; и огорченная семья утешалась мыслью о счастье Микиты. А чтобы судить, счастлива ли она, достаточно было взглянуть на нее, послушать ее голос. Счастье и радость искрились в глазах молодой индианки, как разноцветные камешки на дне источника. Слова радости срывались с ее губ, как чарующий гомон птиц, распевающих поутру на ветвистых деревьях. Помогая матери по хозяйству, Микита охотно делилась впечатлениями о своей новой жизни, рассказывала о муже. Он уже не был для нее Шахтером; он был «ее Томас». Так она обычно звала мужа, только иногда, когда ласковая волна переполняла сердце, она говорила «мой Туми»,— так звали и отца.

Миките хорошо жилось в городской обстановке. Ее Томас рано уходил на работу. Она шла за покупками, а потом посвящала часа два занятиям. Ох, сколько же ей приходилось учиться! Куда больше, чем в школе. Она давно поняла, что со своим Томасом сможет многого достичь. После занятий она готовила обед. Но не на закопченном очаге и не на плите — в хижине от угля и дров грязи не оберешься,— а на удобной и чистой керосинке. В полдень к обеду являлся Томас, он приводил с собой двух товарищей. А товарищи приходили не с пустыми руками, они клали на стол хлеб, фрукты, иногда деньги. Томас велел ей обедать не иначе, как за столом, рядом с ним. Он хотел, чтобы она принимала участие в общем разговоре. Иной раз затевался спор, и он всегда спрашивал ее мнение. А когда они оставались одни, он смотрел на нее с нежностью, говорил ласковые слова и целовал, крепко целовал в губы. Потом он снова шел на работу, а она принималась сперва за книги, потом за ужин. По вечерам они иногда отправляются в парк. До чего же красиво в этих парках, кругом деревья, цветы, по дорогам мчатся взад и вперед автомобили, ослепляя фарами, в аллеях гуляют люди, мечтательно бродят влюбленные пары. А то идут в гости к товарищам Томаса или в кино. Для Микиты нет большей радости, чем пойти в кино,— там увидишь многое, многому научишься. Бывают грустные, бывают веселые картины. Узнаешь о жизни людей в других странах, с их радостями, невзгодами и борьбой.

Между тем жители деревни по-прежнему зорко следили, не покажутся ли на дороге грузовики из Саукапанпы. Похоже на то, что они отказались от своей затеи; но Ублюдок хитер, как лиса, и весьма возможно, что он старается усыпить бдительность сайпурендских строптивцев, чтобы затем неожиданно прыгнуть на них, как кот на мышь. Крестьяне не торопились снимать урожай, понимая, что уберечь его в закромах куда труднее, чем в поле. В этом они были правы. Но передышка длилась недолго. Однажды разнеслась весть, что грузовики с вооруженными стражниками нагрянули на усадьбу, где у крестьян, как известно, не было оружия; однако ничего, кроме кукурузных листьев в поле, пришельцы не нашли — початки были припрятаны в надежном месте. Стражники попытались разграбить закрома, но крестьяне предпочли снести жесточайшие побои, лишь бы сохранить кукурузу. Грабители арестовали и увезли с собой крестьянских руководителей; но труды пахаря были спасены.

В другом поместье грабителей встретили ружейными залпами. Пришлось отступить — ведь грабить легче, чем воевать. Видно, Ублюдок предпочитал проливать чужую кровь в застенках своей казармы или нападать врасплох