Толя поджал губы, но спорить с Лидой не стал. Ее невозможно было пристыдить испорченным впечатлением.

Я прошла в гостиную и остановилась.

Нашей свадебной фотографии на комоде не было. Исчез и снимок родителей, где отец щурился на солнце, а мать придерживала шляпу. На их месте стояла рамка с фотографией Толи и Карины в летнем кафе.

Рядом лежали образцы краски: молочный, светло-зеленый и «утренний воздух».

— Где фотографии моих родителей?

— В верхнем ящике, — ответила Карина. — Я ничего не выбросила. Просто освобождала место, чтобы понять, как будет выглядеть комната.

— Какая комната?

Она положила ладонь на живот. Движение уже стало частью ее речи, знаком препинания, после которого от меня ожидалось согласие.

— Маленькую мы хотим сделать детской. Кабинет перенесем сюда, а диван, наверное, продадим. Он слишком темный. Ребенку нужен спокойный дом, и я стараюсь заранее все организовать.

Толя заговорил прежде, чем я ответила:

— Мы ничего окончательно не решили. Карина смотрит варианты, потому что ей важно чувствовать определенность. Не воспринимай каждый образец краски как покушение на свои права.

Я открыла верхний ящик. Фотографии лежали лицом вниз под инструкцией к новому увлажнителю. Достала обе, стерла с рамок белую пыль и передала Лиде. Она приняла их без шутки и поставила в кофр между сложенными полотенцами.

— Мои родители не образец краски, Толя. Чтобы убрать их лицом вниз, решение уже приняли.

— Это моя квартира тоже, — тихо сказала Карина. — Я здесь живу и жду ребенка. Нельзя требовать, чтобы все осталось музеем вашего брака.

— Пока это не твоя квартира. Ты здесь живешь с моим мужем. Разница неприятная, но от неприятности не исчезает.

Она побледнела, однако не отступила.

— Вы сами ушли. Толя предлагал вам нормальные условия, а вы выбрали конфликт. Я не могу месяцами сидеть среди ваших фотографий и ждать, пока вы решите, что достаточно нас наказали.

Гнев поднялся не жаром, а холодной ясностью. Я взяла со стола образцы, сложила их в ровную стопку и подвинула к Карине.

— Ребенка я не наказываю. Тебя не выселяю. Я забираю свое и не отдаю вам половину квартиры только потому, что вы успели придумать цвет стен. Не смешивай эти вещи — смесь получается удобная исключительно для вас.

Лида выкатила кофр к спальне. Черные пакеты стояли у шкафа: пальто рядом с летними платьями, книги между обувью, косметика вместе с кухонными полотенцами. Толя считал, что достаточно упаковать мою жизнь, и она станет выполненной задачей.

Я перекладывала вещи в кофр: платья — на плечики, обувь — в чехлы, книги — в чемодан. Это занимало время, зато вещи переставали выглядеть отходами после ремонта.

— М-м, синее оставляем, — сказала Лида, встряхнув платье, которое Толя называл слишком заметным. — Оно еще пригодится, когда ты перестанешь одеваться как дипломат на переговорах о капитуляции.

— Сегодня не день преображения.

— Конечно. Сегодня день инвентаризации. Преображение назначим после обеда и только по предварительной записи.

Шутка осталась между нами и не потребовала продолжения.

На моей стороне кровати лежала книга Карины, в тумбе — ее витамины и зарядка. Я ничего не трогала, кроме своих документов и зеленой шкатулки.

Она оказалась пустой.

Я вынесла ее в гостиную и поставила перед Толей.

— Где серьги?

Карина первой отвела взгляд. Толя снял очки и медленно сложил дужки.

— Надя, мы уже обсудили этот вопрос. Я подарил их Карине, не понимая, что ты придашь украшению такой вес. Она готова вернуть серьги, чтобы закрыть конфликт, но не нужно устраивать допрос.

— Мы ничего не обсудили. Ты взял вещь моей матери, передал любовнице и назвал это подарком. Карина знала, чьи серьги надела. Я пришла за ними обеими.

Карина поставила чашку на стол. По фарфору прошел короткий стук.

— Они в комоде. Я больше не надевала их. Но Толя подарил их мне, я не открывала шкатулку.

— Человек не может подарить то, что ему не принадлежит. Если я возьму твой телефон со стола и подарю Лиде, щедрость не сделает его моим.

— Серьги лежали в вашем общем доме, а Толя оплачивал ремонт застежек.

— Оо, — негромко произнесла Лида. — Полагаю, после замены молнии театр получает право собственности на брюки актера.

Я посмотрела на нее, и она подняла обе руки, отступая к кофру. Юмор свою работу выполнил: нелепость стала слышна, но разговор остался моим.

— Принеси серьги, Карина.

Она не двинулась.

— Вы говорите со мной так, будто я вошла сюда вчера и взяла первое, что понравилось. Но все было не так. Толя давно говорил, что ваш брак закончился, просто вы оба не решаетесь это признать. Еще в тот зимний вечер, когда вы вели выездную церемонию и вернулись после полуночи, он сказал, что живет рядом с вами из чувства ответственности. Я не появилась внезапно.

Комната изменила размер. Зимний вечер. Выездная церемония. После полуночи.

Такая смена у меня была в середине декабря — годовщина владельца ресторанной сети, который решил повторить клятвы перед сотней гостей. Я вернулась домой около часа. На кухне стояли две чашки. Толя сказал, что Карина заходила передать рабочие материалы и уехала на такси. Я еще заметила, что в его чашке не было корицы, хотя обычно он добавлял ее в кофе. Карина знала: вечером корица мешала ему уснуть.

— Зимой? — спросила я. — Толя сказал, что вы сблизились весной.

Карина замерла. Толя поставил очки рядом со шкатулкой.

— Я сказал, что весной понял серьезность отношений. Не нужно превращать неточную формулировку в новую трагедию.

— В середине декабря она была здесь после десяти вечера. Вы уже спали вместе?

— Надя, подробности ничего не изменят. Они только причинят тебе дополнительную боль, а потом ты обвинишь меня в жестокости.

— Мою боль ты использовал как кляп двадцать три года. Не сейчас. Сколько месяцев?

Он прошел к окну. Во дворе женщина вытаскивала ребенка из автокресла, рядом мигала аварийная сигнализация. Толя смотрел туда дольше, чем требовал