в котором читается борьба — между тем, что правильно… и тем, что нужное лично ему.

— …Чем сойти с ума, — заканчивает он тихо, почти шепотом, но гром в этот миг будто уходит на задний план, уступая место моему собственному сердцу, которое колотится уже даже в висках.

Его пальцы на моём подбородке тёплые, несмотря на дождь. Капли скользят по его скулам, по ресницам, по губам.

Это безумие.

Он — Люк. Мой Люк. Тот, кто учил читать, кто подхватывал меня, когда падала с велосипеда, кто знал, как успокоить, когда паника била, как молот, кто поддерживал меня и играл со мной во все игры.

Его губы приближаются.

Не торопясь.

Давая время отстраниться. Но я не двигаюсь, не могу.

— Эстер… — шепчет он, и в этом имени — мольба, предупреждение.

Он боится… не меня, а себя боится в это мгновение. А я просто не понимаю, что происходит, что он…

Я поднимаюсь на цыпочки, совсем чуть-чуть, прижимаясь своим лбом к его. Чтобы успокоится… чтобы понять.

И в этот момент гром гремит снова, а его губы соприкасаются с моими.

Глава 9

Люк

Я целую её.

Боже… что я творю?

Но остановиться не могу. Не могу даже пошевелиться, будто весь зажат в этом мгновении, как насекомое в янтаре. Когда мои губы касаются её губ, мир вспыхивает. Не метафора, а правда вспыхивает. Точно так же, как та новогодняя ёлка пять лет назад, которую братья Эстер подожгли, играя с фейерверками. Огненный шар, треск хвои, крики, паника… и потом — пепел.

А сейчас пепел внутри меня. Потому что это не просто поцелуй. Это приговор.

Я сжимаю её хрупкие плечи — слишком хрупкие, слишком детские, слишком…. Мои пальцы помнят каждый сантиметр её тела: как она цеплялась за меня, когда падала с велосипеда, как плакала, прижавшись лбом к моей груди, как смеялась, заплетая мне в волосы цветы. И теперь я… я целую её.

— Нет. Нет, нет, нет, нет.

Отстраняюсь резко, будто обжёгся. На глаза сразу попадает её ошарашенный взгляд. Она молчит. Только глотает — раз, два, три. Потом медленно поднимает руку.

Вот и всё. Дружбе конец. Сейчас даст пощёчину. Я зажмуриваюсь, готовясь к удару.

Но вместо удара ощущаю как ладошка хлопает меня по лбу. Резко и неожиданно… Ещё одно подтверждение, что Эстер слишком… Эстер.

— Ты заболел? — голос дрожит. — Ты весь горишь… Боже… боже…

Она хватает край моей футболки, пытается стянуть её с меня, как будто жар можно снять, как мокрую одежду. Я ловлю её руку. Холодную. Дрожащую.

— Эстер…

Она качает головой. Быстро. Отчаянно. По щекам уже катятся слёзы, и, зная свою девочку, понимаю, как сильно плачет в этот момент её сердце.

Она такая маленькая. Такая… девочка.

Господи, какой же я идиот. Она — мой друг. Мой свет. Мой огонёк. Она ведь даже не поняла, что я сделал. Может, и поняла… но не так, как есть на самом деле. А я? Я всё разрушил. Своими руками. Своими чёртовыми губами.

— Люк, ты… ты…

— Да, — перебиваю, голос срывается. — Наверное, ты права. Я болен.

И эту болезнь не вылечить. Не скрыть. Ни слоем тонального крема, ни улыбкой, ни шуткой. Эти красные пятна на теле от сегодняшнего дня — они как клеймо. Как приговор.

Я всегда буду ей другом.

Всегда.

Потому что я её брат. Брат, чёрт возьми!

Хочу закричать. Хочу ударить стену. Но сдерживаюсь. Эстер этого не заслужила. Не заслужила ни гнева, ни страха, ни этого… этого гниющего чувства, которое я в ней посеял.

Отпускаю её руку. Улыбаюсь слишком натянуто, фальшиво, но она этого не замечает. А может замечает, но молчит.

— Пойду просушусь дома, ладно?

Она кивает. Ещё раз. Ещё. Сжимает руки в кулаки, разжимает, прячет за спину, снова вытаскивает. Нервничает. Путается в себе. Не знает, как быть.

Я смотрю на неё в последний раз.

Потому что выбор уже сделан.

Я переступил черту. Попробовал запретный плод — тот, что манил меня годами. Не удержался. Не смог. Пубертат? Взросление? Нет. Это было нечто другое. Что-то гораздо более тёмное и тёплое. И теперь я знаю: не сейчас — так потом. Не потом — так сейчас. Было неизбежно.

Я сломан. Я — зверь, который осмелился коснуться самого святого.

— Люк… я…

— Нет.

Я уже бегу. Мокрая одежда хлопает по телу, как цепи.

Забегаю в дом, не снимая кроссовок, врываюсь на кухню. Мама стоит у плиты, помешивает что-то в кастрюле чувствую запах корицы, мёда, видимо глинтвейн готовит. Папа обнимает её сзади, шепчет что-то на ухо. Она смеётся — мягко, заливисто, по-настоящему. Они смотрят друг на друга так, как можно смотреть только на любимого человека.

А мне этого не дано.

Не с ней. Не с Эстер.

— Я уезжаю.

Да, учёба. Да, остался один экзамен. Но это не важно. Я сдам его дистанционно. Всё, что важно это исчезнуть. Пока она ещё не поняла, что я — монстр.

Мама оборачивается первой. Её глаза расширяются. Ариана Голден прикрывает рот ладонью, подходит ближе. Отец хмурится, но молчит.

— Сынок… ты весь мокрый. Что случилось?

Всё, мам. Я не выдержал. Я целовал её. Я разрушил всё.

— Я уезжаю в Швейцарию. Учиться.

Голос ровный и холодный. Как у отца. Чётко. По делу. Без эмоций. Но папа на этот раз не учит. Он просто подходит к маме и встаёт рядом. Оба смотрят на меня.

— Ты не закончил учёбу. Почему такое решение? Неделю назад ты отказался от приглашения.

Я не отвечаю. Потому что, если скажу — они поймут. Поймут, какое чудовище вырастили под видом сына.

— Мам, пап… пожалуйста. Просто примите это. Когда я решусь рассказать — расскажу. Вы же знаете.

Мама плачет. Тихо, без истерики. Я обнимаю её, и поверх её плеча умоляющим взглядом смотрю на отца. Он кивает.

— Я отвезу тебя в аэропорт. Сейчас организую джет. Собирай вещи.

Я благодарно киваю, позволяя маме уткнуться в моё плечо.

— Люк… что-то серьёзное случилось?

— Мам, я очень тебя люблю.

Из коридора раздаётся лёгкий шорох. Хизер, моя младшая сестра, стоит в дверном проёме. Её глаза огромны. Губы приоткрыты в беззвучном вопросе. Я чуть приподнимаю руку. Она бросается ко мне. Обнимаю её крепко. Пахнет детским шампунем и ванилью.

— Я вас обеих люблю. Вы — моя семья. Но сейчас… хочу попробовать сделать то, что могу.

И ухожу, оставляя за спиной всё, что у меня было.

Включая её.

Включая нас.