и не одарив меня двухпенсовиком. Спустя какое-то время бродячий цыганский табор, державший путь из Шотландии в Лондон, услышал моё пение и предложил присоединиться, так что следующий год я работал и жил с этими занятными людьми. То были ремесленники, лошадники, прорицатели, корзинщики, танцоры, трубадуры и воры. Я одевался на их манер, ел, пил и спал с ними, а они научили меня всем своим песням и хитростям. Дорогой Эбен! Увидь ты меня тогда, ты ни на миг не усомнился бы, что я из их племени!

– Я теряю дар речи, – объявил Эбенезер. – Это величайшее приключение, о каком я слыхивал!

– Мы двигались медленно, с многочисленными отклонениями, от Ливерпуля через Манчестер, Шеффилд, Ноттингем, Лестер и Бедфорд, ночуя в фургонах, когда случалось ненастье, или под звёздами в ясные ночи. В труппе из тридцати душ я один умел читать и писать, а потому оказался им крайне полезен во множестве отношений. Как-то, к их великому восторгу, я прочёл им новеллы Боккаччо – эти люди любят и слушать, и рассказывать истории – и их до того потрясло, что в книгах содержатся такие восхитительные приятности, о чём никто из них даже не подозревал, что они принялись красть для меня все издания, какие попадались: в тот год мне редко недоставало чтения! Однажды им подвернулся букварь, и многих я научил их буквам, за что они были невообразимо признательны. Невзирая на то, что я был «горджио» (так у них зовутся не-цыгане), они посвятили меня в большинство сокровенных тайн и выразили величайшее желание женить меня в своей компании, чтобы я странствовал с ними вечно.

Однако в конце 1670-го мы прибыли из Бедфорда в Кембридж. Студенты и некоторые преподаватели проявили к нам недюжинный интерес и, хотя слишком вольничали с нашими женщинами, отнеслись исключительно сердечно – даже привели в свои комнаты петь и играть. Так мои глаза впервые открылись на мир ученичества и учёности, тогда я мгновенно осознал, что моя цыганская интерлюдия кончена. Я решил дальше никуда не идти, сказал моим спутникам последнее прости и остался в Кембридже, полный решимости скорее голодать на перекрёстках, нежели покинуть это волшебное место.

– Пресвятая Мария, Генри! – воскликнул Эбенезер. – Твоя отвага доводит меня до рыданий! И что же ты предпринял?

– Что ж, как только у меня заурчало в брюхе, я остановился, где был (вышло возле колледжа Христа) и затянул «Лейтесь слёзы мои» – самую жалостную вещицу из всех, что я знал. И когда допел последний куплет…

Чу! В темноте замаячили тени,

Учатся свет презирать.

Рады-радёшеньки, что в адской геенне

Злобы мира им не испытать.

…когда я закончил, то вот тебе на, в соседнем окне возник сухощавый дон, который, хмурясь, вопросил, что же я за каинит такой, коли считаю счастливыми тех, кто обречён вечно жариться в адском пламени? А другой, подошедший к окну и вставший рядом, пузан этакий, осведомился, известно ли мне, где я нахожусь? На что я ответил: «Я знаю не сверх того, добрые господа, что пребываю в городе Кембридже и рискую с голода околеть!» Тогда первый дон, который без моего ведома за мой же счёт развлекался, сообщил, что я нахожусь в колледже Христа, а он и все его товарищи – могущественные духовные лица и колесовали людей за меньшие богохульства. Мне было всего шестнадцать, и я ничуть не испугался, так как прочёл достаточно, чтобы едва ли поверить их байке, однако знал, что они способны нанести мне то или иное увечье, пусть даже и без колеса. Поэтому я униженно взмолился о прощении и поклялся, что то была всего-навсего пустая песенка, в слова которой я не вникал, а потому если они узрели в ней какое-либо кощунство, то пусть терзают не певца, а сочинителя Доуленда, из коего, благо он давно мёртв, сатана уже вытопил все грехи своими упражнениями, на том и делу конец! На это, думалось мне, весёлые доны должны были расхохотаться, но они состроили мины ещё суровее и приказали мне войти к ним. Там они продолжили меня распекать, утверждая, что если моё первое преступление было достаточно тяжким в смысле преуменьшения адских мук, то эта последняя реплика явственно пахнет костром. «Как это так?» – спросил я. А тощий вскричал: «Да ведь считать, как считаешь ты, что тот, кто увековечивает чужой грех, пускай и бездумно, сам по себе непорочен, означает отрицать саму доктрину первородного греха, ибо кто такие Ева и Адам, как не Джон Доуленд в каждом из нас, а его греховную песню обречено напевать всё человечество – и умереть за это?» «Мало того, – заявил дон тучный, – отрицая тайну первородного греха, ты глумишься и над тайной заместительного искупления, ибо в чём смысл спасения для тех, кто не потерян?»

«Нет же, нет! – сказал я и перешёл к всхлипыванию. – Пресвятая Мария, господа, то было просто праздное замечание! Молю, не обращайте внимания!»

«Праздное замечание?! – отозвался первый и схватил меня за руки. – Раны Господни! Ты глумишься над двумя главнейшими церковными таинствами, которые, подобно равным столпам, несут на себе всё здание христианства; ты всё равно что обозвал распятие вульгарным Мэйфейрским балаганом, да в придачу расцениваешь столь чудовищные кощунства как праздные замечания! Это грех ещё страшнее! Так или иначе – откуда ты взялся?»

«Из Бедфорда, – ответил я, безумно напуганный, – с цыганским табором». Услышав это, доны изобразили крайний ужас и заявили, что ежегодно в это время цыгане, поскольку они язычники, пересекают Кембридж с единственной целью: причинить духовным лицам какой-нибудь вред. Годом раньше, сказали они, один из моих дружков прокрался в Троицкую пивоварню и отравил бочку пива, в результате чего ещё до заката скончались три старших преподавателя, четыре богослова и пара непутёвых студентов. Затем они спросили, каков мой замысел? А когда я ответил, что надеялся пристроиться к кому-нибудь из их братии в качестве мальчика на побегушках – лучший способ укрепить мой разум, они заключили, что я прибыл с целью отравить их в большем числе. Говоря так, доны тут же раздели меня донага, несмотря на мои протесты, и под предлогом поиска пузырьков с ядом принялись ощупывать мою особу дюйм за дюймом, прихватывая и поглаживая меня в тревожных местах. Ну что ж, вынужден признать, что они возложили на меня блудливые руки и вскорости учинили надо мной насилие, но их занятие было прервано ещё одним доном – стареющим, похожим на святого джентльменом, явно их главным, который велел тем двоим отойти и выбранил