Алексей Кириллович, — поморщился я. — Оставим изящную словесность. По твоему лицу отлично видно: мои слова тебя совершенно не удивили.

— Совершенно верно.

— Следовательно, ты владеешь большим объемом сведений.

Он отвесил легкий полупоклон.

— Чего ты хочешь?

— Для начала — перестаньте смотреть на меня как на случайно забредшего за кулисы зрителя, которого нужно вежливо выдворить обратно в зал.

Воронцов усмехнулся. Я добавил:

— Угроза Элен реальна? Мои опасения имеют под собой почву?

— Угроза реальна.

Выдох получился долгим. Парадокс: подтверждение скверной догадки всегда приносит странное облегчение.

— Значит, поджог…

— Списывать его на пьяную выходку было бы наивно.

— Даже так…

— Именно.

Он задумчиво посмотрел на меня.

— Алексей Кириллович, — сказал я, — давай без этого.

— Без чего?

— Без намерений отправить меня восвояси, дескать, я еще мал для взрослых игр. Я давно понял, что меня любят не за красивые глаза.

Он усмехнулся.

— Любят тебя действительно не за глаза.

— Тем более. И если уж целый граф Толстой сторожит мою тушку не из скуки, а ты сам уделяешь мне столько внимания, сколько не уделяют простому ювелиру даже в очень хорошем расположении духа, значит, я вправе хотя бы не играть в эти игры.

Воронцов покрутил в пальцах бокал.

— За Элен установлен давний присмотр. Ситуация контролируется. Мы тоже пытались вычислить источник врага-поджигателя.

Отличная формулировка. Осторожная, умная. Намного правдивее банального «она под наблюдением».

— И каковы результаты?

— Скромнее желаемых.

— Тем не менее этого хватило для исключения некоторых вариантов.

Его взгляд снова стал колючим.

— Чего конкретно ты опасаешься?

Пришлось озвучить самую мерзкую мысль, грызущую меня последние часы.

— Меня усиленно тянут наверх по лестнице. Возникает закономерное подозрение: государственная машина уже пустила в ход грязные методы. Поджоги, запугивание, шантаж.

Воронцов выслушал тираду в полном молчании. Затем отрезал:

— Эту версию можете смело сбросить со счетов, Григорий Пантелеевич.

Я даже моргнул. Перешел на официальный тон. Обиделся? С другой стороны, именно эту фразу я подсознательно жаждал услышать больше всего.

— Выходит…

— Выходит, упомянутая инстанция не имеет к этому инциденту ни малейшего отношения. Государственные механизмы работают совершенно иначе.

Я потер лоб ладонью, глядя в пол.

Отпустило. До этой секунды я всерьез опасался, что приближающаяся ко мне империя общается исключительно на языке горящих амбаров.

Естественно, мое состояние не укрылось от графа.

— Ты действительно подозревал подобный расклад?

— Подозревал. Заодно начал копить злость на весь существующий миропорядок.

— Миропорядок покамест держится в рамках приличий.

— Слабое утешение.

В кабинете стало тихо. За дверью кипела жизнь, звенела посуда, звучали шаги.

— И все же, — нарушил я паузу, — имени ты не знаешь?

— Знал бы — давно решил бы проблему.

Дверь кабинета распахнулась.

На пороге возникла Варвара Павловна. Обладая феноменальным чутьем, она безошибочно определила момент, когда пора нарушить покой мужчин.

— Господа. Надеюсь, судьбы империи успешно разрешены, а злодеи, мешающие нашему ужину, выявлены. Пожалуйте к столу.

Мы с графом синхронно поднялись. Что ж, я получил не все ответы, но немного полегчало от уже имеющихся сведений.

В столовой атмосфера преобразилась. Солидно сервированный стол без кричащей роскоши. Отличная еда — из той категории, что одним ароматом возвращает рассудок на место.

Разговор заскользил по безопасным рельсам: столичные сплетни, погода, грядущий бал.

Из особняка Воронцова я выбрался глубокой ночью, в момент, когда все важные слова произнесены, отличный ужин съеден, однако мозг отказывается отключаться, начиная пережевывать информацию уже против своего владельца.

Распорядившись подать экипаж, Воронцов попрощался. Иван материализовался рядом. Помог мне забраться в салон, ловко взмахнул на козлы к кучеру, и карета тронулась.

Первые четверть часа я честно пытался выстроить мысли в логическую цепочку. Тщетно. Факты не желали маршировать строем; они наскакивали друг на друга, путались, цеплялись за случайные детали и возвращались на исходную. В голове образовалась шумная толпа. В такие моменты мужику полезнее колоть дрова, а не трястись в рессорном экипаже по ночной столице. Полено, по крайней мере, раскалывается предсказуемо.

Петербургская ночь за окном изменилась, шквалистый ветер угомонился. Тонкий слой свежевыпавшего снега лежал чуть подсвечивая бисеринками. Лошади шли ровным шагом.

Внезапно карета затормозила. Это не предвещало ничего хорошего. Иван соскочил на брусчатку и распахнул дверцу.

— Затор, господин Саламандра! — доложил сверху кучер. — Телега опрокинулась, весь проезд завалило.

Я высунулся наружу.

Кучер не преувеличивал. Улицу наглухо перегородила завалившаяся набок тяжелая телега. Вокруг эпицентра аварии кипела суета: грузчики пытались собрать рассыпавшийся товар, извозчики орали на взмыленных лошадей, а добровольные помощники, по старинной традиции, только путались под ногами со своими бесценными советами. По обе стороны затора скапливались экипажи — перспектива разъехаться без мата и мордобоя стремилась к нулю.

— До дома рукой подать, — решил я, поудобнее перехватывая трость. — Прогуляемся.

Идею пешей прогулки Иван встретил без энтузиазма, что читалось по его каменно-непроницаемому лицу. Обладал он талантом молчать настолько красноречиво, что в этой паузе легко умещалась целая поэма неодобрения.

Лицо обдало морозной свежестью. Под сапогами приятно пружинил снег, улица заливалась светом фонарей — идеальные условия для моциона. Карету Воронцова пришлось оставить; кучеру и без нас забот хватало: как-то надо было развернуть оглобли в этой каше и доставить барское имущество в целости. Мы же двинулись вперед.

Буквально через несколько метров нас окликнул женский голос:

— Сударь! Умоляю, если нам по пути, спасите несчастную старуху от перспективы заночевать здесь.

Я обернулся, опираясь на саламандру.

Из застрявшей следом кареты выбиралась весьма примечательная особа почтенного возраста. В ее фигуре читалась невероятная собранность и жизненная энергия. Тонкие черты лица, цепкий, сканирующий взгляд, удивительная легкость движений. Держалась она с достоинством, лишенным плебейской суетливости или, наоборот, мещанской спеси. Очень интересная старушка.

— Куда направляетесь? — поинтересовался я.

— Совсем близко, — охотно отозвалась дама. — Судя по направлению, нам почти по пути. А останься я в этом дивном месте — боюсь, улучшу окружающим мастерство сквернословия.

Ироничная интонация заставила меня улыбнуться.

— Что ж, сударыня. Если пути совпадают — прошу следовать за нами.

— Премного благодарна. Меня зовут Шарлотта Кирхгоф. Я модистка.

Представилась она с такой чеканной дикцией, что в голову сразу закрались сомнения. Модистка? Вполне возможно. Но явно не из тех пустоголовых клуш, чей мир ограничен ленточками да перьями. Скорее, из породы серых кардиналов в юбке: шляпки шьются между делом, зато уши улавливают чужие секреты.

Иван вышагивал рядом, сохраняя уставное