искренне недоумевала: как можно пасть жертвой любви к угрюмому Бартеневу? Ну хорош собой, тут не поспоришь: глаза яркие, стать особая. Но ведь с лица воду не пить, а человек он неудобный, грубый и неулыбчивый. Барышня Петти предпочитала весельчаков, будучи по натуре особой жизнерадостной.

— Софья Андревна, вы б рот закрыли, инако птичка залетит, — прошептал Герасим, какой стоял рядом.

— Герасинька, пусть хоть десяток влетит, — восторженно ответила барышня. — Впервые на баталии!

— Экая вы любопытная, — хохотнул мужик. — Хотите, побьемся об заклад?

— Заклад? Давай! Давай, голубчик! — Софья уронила муфту и просительно сложила ладошки.

Герасим воровато огляделся и потянул барышню подальше от Глинских, а отойдя шагов на десяток, снова зашептал:

— Я поставлю медяк на Ляпунова, а вы уж на приятеля своего щелыковского, — подначивал ушлый.

— Чего это сразу на него? — барышня надула губки.

— Так кто первый про заклад сказал, тот и выбирает бойца. Идет?

— Идет, Герася, — Софья, вздохнув, полезла в кармашек, достала оттуда монетку и показала мужику; тот ответил, вынув из рукава медяк.

Тихонько ударили по рукам и стали глядеть на пятак, где чародеи уж встали друг напротив друга. Барышня счастливо улыбнулась, да так и замерла, приметив, что Бартенев неотрывно смотрит на нее. То Софье не понравилось: уж очень строгим был взгляд лешака, черным и страшным.

— Ох, пропадай моя головушка, — вздохнул Герасим. — Ваш-то, похоже, понял, что спорим на него.

Софья помолчала, раздумывая, а уж потом выпрямилась бесстрашно и ответила:

— Ну так пусть выйдет первым из баталии, если такой гордый, — высказала и метнула в Алексея взгляд, какой можно было расценить всяко: то ли потешалась, то ли подбадривала. А тот и не подумал отвести взора: ехидно изогнул брови и едва заметно поклонился, мол, не извольте беспокоиться.

— Точно говорю, Софья Андревна, понял он, — Герасим нахмурился.

— Нет, голубчик, он нас подслушал! — ахнула барышня, догадавшись, что Алексей наколдовал «Доносчика». — Стыда у него нет. Фу, какой неприятный.

Между тем, все ждали начала баталии, глядя на колокольню; над куполом ее взвились галки и с громким криком заметались по небу, показав, что звонарь уж пришел. Еще миг предвкушения и раздался звон; полетел над Волгой и сгинул на том берегу.

— Сх-а-а-а-дись! — выкрикнул Чулков и спешно отошел от пятака, оставив на нем Николая и Алексея; оба в белых рубахах, в простых штанах и сапогах. Батальщикам подали батоги*, но чудные — очень длинные и толстые — и оставили одних среди тишины и всеобщего любопытства.

Ляпунов поднял немудреное свое оружие и раскрутил над головой, бахвалясь силой и могучим телом. Глядя на эдакое представление, народ ахнул и засвистел: приветили людишки Николая. Тот снова крутанул палку, после ловко перекинул ее из одной руки в другую, и опять стяжал уважение толпы: крики и посвист стали ответом на его удаль.

— Барышня, кажись, прогадал я с батальщиком, — шептал Герасим. — Поставил на хвастуна, а надо было на воина.

Софья не спускала глаз с Бартенева, да не потому, что был хорош, а с того, что очень хотела выиграть заклад. Ставка невелика, но радости от нее немало: шутка ли, обыграть самого Герасима — хитреца и проныру.

— Алексей Петрович, не подведите, — шептала Софья, наказывая своему избраннику. — Стукните его по лбу. Вот будет потеха.

А Бартенев стоял смирно, глядя на представление, какое устроил Ляпунов, не двигался, по сторонам не смотрел, батог свой упер концом в утоптанную землю пятака и, будто, дожидался чего-то. А вот Николай двинулся к своему противнику, чуть согнувшись, ударил с размаху и так сильно, что Софья вскрикнула.

Промахнулся Николашка, да так постыдно, что барышня не сдержала легкого смешка: Алексей всего лишь сделал шаг в сторону, и батог Ляпунова треснулся о землю. Видно, это рассердило хвастуна: он снова замахнулся, но теперь уж хитро, сбоку. И опять угодил по земле: Бартенев легко ушел от удара и снова встал, так и не подняв оружия.

Что тут началось! Горластые торговцы орали что есть мочи, девицы визжали, парни свистели, а галки, каких спугнул звонарь, будто потешаясь, закричали громче, описывая круги над кремлем. От этого шума толпы прибыло: на пустыре собралась едва ли не вся Кострома!

Пищала и Софья, восторженно подпрыгивая, ей вторил Герасим — громко и хрипловато. А меж тем, бой продолжался; разъяренный Ляпунов нападал, но Бартенев не давался, просто отходя в сторону, чтоб избежать жутких по своей силе ударов. Софья смеялась, понимая, что Алексей так ни разу и не поднял батога.

Барышня ждала драки, но не случилось; вскоре она почувствовала на себе взгляд Бартенева, обернулась на него и увидела то, что изумило. Алексей опять ехидно выгнул брови, кивнул ей и развернулся к Николаю. Без опаски двинулся к нему, легко отбил страшный удар, а после просто треснул Ляпунова по лбу, от чего тот замер, а потом и вовсе свалился на землю.

Софья так и не смогла понять, что более всего ее изумило: то, что Щелыковский лешак так легко и быстро вышел победителем, или то, что ударил Николая по лбу?

— Подслушивал, — барышня утвердилась в своей догадке. — «Доносчик», значит. Ну что же, Алексей Петрович, стало быть надо держаться от вас подальше и помалкивать.

— Эх, барышня, прогадал я, — сокрушался Герасим. — Другим разом умнее буду.

Мужик подал ей медяк, ответив улыбкой на смех Софьи.

— Герасинька, виват! Я выиграла! — она подпрыгнула, радуясь. — Спасибо тебе, голубчик, распотешил!

— На здоровьице, — мужик поклонился. — Только рады будьте, не печальтесь боле.

Меж тем пустырь гудел веселым многоголосьем. Ляпунова выволокли с пятака под злые шутки, а Алексею, какому накинули шубу на плечи, летели поздравления и лихой посвист. И лишь узники тюрьмы уныло смотрели на гомонящую толпу сквозь толстые прутья забора, усеянного шипами. Их худые и бледные пальцы сжимали перекладины, а голодные глаза просили о помощи. Странно, но барышня отвлеклась, взглянув на страдальцев: поникла, жалея их, и упустила светлую радость дня.

— Герася, что ж их так? — спросила тихонько.

— Так ворье, барышня, убивцы и изуверы, — мужик сплюнул зло.

— Люди же, души живые. Да и в тюрьму кидают не разобравшись. Кто ж знает, убил ли, своровал? Может, оклеветали, — Софья полезла в карман. — Герася, ты купи им хлеба, подай.

— Подам, — мужик смотрел тепло. — Жалости в вас много, Софья Андревна, тяжко вам придется. Тюремные живут лишь тем, что подают доброхоты, вот такие как вы. Хлеба им снесу, не тревожтесь. Давайте-ка пойдем к Глинским, инако хватятся вас.

Софья кивнула и повернулась идти, но столкнулась нос к носу с Щелыковским лешаком: стоял, глядя на нее сверху вниз.

— Ступай, — приказал