с какой сейчас говорил, такой ереси не то что сказать, даже подумать невозможно.

Она умна. Это доказали её деловые записи в его библиотеке. Она проницательна, никто до неё не смог раскусить Модеста и его беды, а был сынок, как орех столетний. И про Воропаева…

Как оракул, что не скажет, то не в бровь, а в глаз.

Да и речи у девицы такие, что невозможно её обвинить в меркантильности…

Стоило подумать о меркантильности, как его внезапно осенило.

Она игрок!

Наверное, общаясь с Егоровым, ощутила тот азарт, каким порой охватывает любое настоящее дело, и желание довести начатое до конца, а потом и получить за него хороший доход.

— Модест – глупец, если он и правда, неосторожно обронил слова о своих музах, вдохновении и прочих мальчишеских глупостях, то мог отвернуть от себя такую деятельную натуру, как Анна. Он её не потянет. Эх, не был бы женат старший, я бы за него Анну сосватал, он ей идеально подходит. И стал бы наш Пётр Андреевич канцлером с такой-то женой, да в одной упряжке.

Есть в ней что-то, точно есть, то ли самое, что ему показалось, дремлющая сила. Или это лишь характер как кремень? Скорее второе, ибо нет никаких признаков одарённости, да и откуда, если она из мещанского сословия…

Размышляя в уединении кареты, хлопнул с досады себя по коленке, и всё же уходит девица красная, голубка ясная, и ничего с этим поделать нельзя…

Глава 7. Форменный скандал (самая шумная глава)

Я наспех собрала вещи, драгоценности, какие нашла в своей комнате. Негусто, но, учитывая, что я почти все деньги отдала Прасковье, то мне нужно как-то теперь выкручиваться самой, придётся сдавать в скупку что-то. Осматриваюсь, много, очень много вещей, наспех в очередной раз не переехать. Зимнюю одежду пока лучше оставить, даже летние платья и бельё уже три внушительных сумки заполнили до отказа, а ещё шляпки и обувь, пистолет и бумаги. Куда ехать понятия не имею, только на фабрику, там в моём кабинете есть шкаф и диван, уборная чистая, пока перекантуюсь, а потом даже не знаю, что и делать.

Проситься к Орловым?

Хм, видимо, на это мамаша и рассчитывает.

Ужасная ситуация, Марья, конечно, пакостная женщина, до этого момента я ещё находила оправдания её поступкам, ведь мало кому понравится, когда твоего единственного ребёнка травят всякие знатные халды. И казалось, что у неё очень праведные мотивы, но сегодня она перешла все границы.

Под окнами снова шум, журналюги устроили потасовку или кто-то подъехал. Вот они сейчас увидят меня с опухшей красной щекой, с вещами и растерзают, как пираньи глупую птичку…

Глаша даже не зашла, видать боится также от барыни получить.

— Ох, придётся самой сумки вниз относить. И на фига от Савелия съезжала…

С двумя сумками, хромая на натёртую ногу, плетусь по лестнице вниз, прям сирота, гонимая злою судьбой…

Или нет, не так:

«Судьба-злодейка гонит прочь

Сиротку милую из дома в ночь…»

Дальше сочинить трагическую песенку о себе несчастной я не успела, входная дверь распахнулась и тут же захлопнулась. Разъярённый Иван Петрович влетел, чертыхаясь, и сразу же задвинул внушительный засов на дверях.

— Вот дети нечистого, и когда им уже прижмёт одно место, жизни не дают.

Повернулся, всё ещё ругаясь, отряхнул руки от плеча, видимо, его прижали подлецы репортёры с вопросами. Поднял голову и замер, глядя на меня с великим удивлением.

— Анна свет Ивановна, а как сие понимать? Снова чУмаданы, от слова чума? Очумелый побег? Куда на сей раз или от кого? Матерь Божья, а что это на лице у тебя опухшая пятерня? Ничего себе…

В этот момент я поняла, что ничто девичье мне не чуждо, слёзы жалости, обиды и отчаянья брызнули из глаз. Как стояла на ступенях, так и села. Щека реально горит болью нестерпимо.

Отец завопил не хуже охотничьего горна:

— ГЛАША! Дери тебя за ногу, неси компресс холодный и капли, немедля! Уволю к чертям собачьим! Распоясались, болванки пустоголовые.

Я аж вздрогнула, никогда бы не подумала, что отец может так гулко, громко и свирепо рычать. Наверху послышались шум шагов, суматоха и какие-то возгласы. Видимо, Марья решила настоять на своём и не пустила от себя прислугу.

— Это мать тебя?

Киваю…

— За что?

— Я не приняла от Его Сиятельства Андрея Романовича бриллианты, не продалась, отказала, потому что Модест бабник и не скрывает этого, так всё запутано. Я потом тебе расскажу всё подробно-о-о-о.

— А Марья тебя ударила?

Киваю.

— А чумовые чемоданы чего опять?

— Она меня из дома выгнала…

— Она? Тебя? Мою единственную дочь-кровиночку, выгнала? Из моего же дома? Хуже мачехи! МАРЬЯ! Иди сюда немедля!

Несколько долгих секунд потребовалось Марье Назаровне, чтобы величественно выйти и встать на возвышении второго этажа. Смотрит на нас с презрением, словно мы холопы перед её ликом.

— Твои товарки уехали?

— М-да! Уехали, им надоел шум под окнами, как и мне, пора уже сделать хоть что-то, — ответила глубоким, театральным голосом, и совершенно на отвлечённые темы, словно не было скандала и удара, и моего изгнания.

Но отцу все эти речевые финтифлюшки как об стену горох, он поднялся и не стесняясь, довольно громко вбил свой пограничный столб в семейном территориальном споре:

— Значит так, дорогая моя жена, хочу тебе напомнить, что ты мне некровная, понимаешь ли? Некровная, таких жён у меня ещё пара-тройка может образоваться на твоём месте. А дочь – моя кровинка, от неё мои долгожданные внуки будут. Она хозяйка в моём доме, а ты с этого дня постоялица. Я тебя долго предупреждал, просил, оставить сии идеи и затеи. Но ты всё своё. Уже и до Ани дошло, наконец, что брак с графом – это пустое, они нам не ровня, заруби себе это на носу. НЕ РОВНЯ! — прогудел, как гудят паровозы, и не многим уступил голосу Марьи по театральности и выразительности.

— Ты не посмеешь! Я твоя жена! Имею все права! Я жизнь на тебя потратила! Человека из тебя сделала уважаемого…

— Сделала она! Ты себе кофий сделать не можешь, только ворчать на всех! Ох! Доведёшь до греха и не будешь женой. Я за всё плачу, я всех содержу, и где эта чёртова Глаша у Аннушки щека опухла! — он взглянул на моё ошалелое лицо, увидел красное пятно и снова прорычал,