— Хорошо, — покорно сказала она, но все же спросила: — А если он спросит, почему именно ты?

— Потому что ты меня попросила, — выкрутился я, а сам подумал, что уже так заврался перед детьми, что, наверное, постоянно путаюсь в показаниях. — Потому что сама не хочешь в это влезать, а уж тем более сталкиваться с Ириной, а меня она знает по работе с твоим отцом. Вот.

— А патент?

— А про патент ему ничего пока не говори, — попросил я.

— Почему это? Вообще-то мы друг другу все доверяем.

— Ну, подожди, Маруся, ты еще за него замуж даже не вышла. Мой тебе совет… В общем, дело не в том, чтобы ты ему не доверяла. Просто вопрос щекотливый с этими тварями Лысоткиным и Михайленко, а Борька… ой, Борис Альбертович… Он же эмоциональный, сама знаешь. Возьмет, пойдет к тому же толстяку Михайленко, за грудки потаскает и отлупит. И после этого все рухнет. Понимаешь?

— Да, ты прав, Борька может, — после недолгого молчания задумчиво сказала Маруся, а затем решительно добавила: — Хорошо, я скажу Борьке, что ты доклад сдашь послезавтра. И ничего пока не буду говорить про патент. Пока не буду говорить. — Слово «пока» она подчеркнула интонацией.

— Отлично! — обрадовался я. — Только ты мне потом сообщение пришли, чтобы я понимал, согласился он или что.

— Хорошо, — сказала Маруся и отключилась.

Спрятав телефон в карман, я постоял немного, запрокинув голову. С неба повалил крупный, мокрый снег. Снежинки липли к лицу, таяли на щеках, и это было даже приятно после натопленного ресторана. Мимо шли люди, все куда-то торопились — еще бы, в Москве в разгаре рабочая неделя, у всех дела, у всех жизнь. По проезжей части тащился поток машин, тормозные огни мерцали красным сквозь снежную пелену, и все это: фонари, рекламные вывески, фары встречки — превращало обычную московскую улицу в размытую акварель. Где-то визгнул клаксон, кто-то длинно выругался, таксист повернул не туда. После Морков контраст был разительным.

А я подумал, набрался духу и набрал Ирину.

— Сергей, — ответила она мне, моментально подключив мягкий, обволакивающий тон.

— Здравствуйте, Ирина, — ответил я и сразу взял быка за рога. — Как насчет нашей договоренности? Итальянский ресторан, или куда вы еще хотели?

— Мы же договорились на ты, — сказала она и добавила так, словно делала мне огромнейшее одолжение: — Ну хорошо, пусть будет итальянский.

Я знал за ней эту привычку, поэтому никак не отреагировал. К тому же был сыт и встречаться с ней собирался не по доброй воле, так что плевать мне было, итальянский ресторан или вьетнамский. Главное, вытащить из нее информацию.

— Диктуй адрес, — бросил я. — Я выезжаю.

Ирина продиктовала, и, взяв такси, я рванул на место.

По дороге я думал. О Сашке с Марусей, о себе — о том, как угодил в эту паутину. Михайленко, мой многолетний соратник, и Ирина, моя собственная жена, сплели ее терпеливо, как два паука, а я сидел в центре, словно глупая муха, и ничего дальше своего носа не видел.

И ведь самое обидное — никто не предупредил. Ни один человек. Дети к тому моменту отдалились, и моя вина в этом немалая. Друзья… а были ли друзья? Кто-то, наверное, заметил, но промолчал. Кто-то не обратил внимания. Кто-то решил, что это не его дело. Получается, что при всей моей тогдашней славе, деньгах, должностях и регалиях я был абсолютно один. Один посреди огромной толпы. И когда мне нужно было не бог весть что, не помощь даже, не деньги, а одно лишь правильное слово, которое протрезвило бы меня и не дало влипнуть как мухе, рядом не оказалось никого.

И вот сейчас, в такси, глядя в заснеженное московское окно, я вдруг осознал: моя новая жизнь в теле Сереги начинает повторять ту же схему. Вокруг меня опять крутится куча народу. Благодарные пациенты, соседи, родственники, коллеги — те, кому я помог, кому вправил кости или жизнь. Но протянут ли они руку, когда мне самому станет худо? Или снова окажется, что толпа — это не опора, а декорация?

Впрочем, что я мог с этим сделать? Я не умел иначе. Если видел, что кому-то плохо, что человек не замечает собственных ошибок — лез помогать. Борька Терновский когда-то в шутку окрестил меня: «догнать и причинить добро». Точнее не скажешь. Я был таким, таким и остался, и переделывать себя в шестьдесят восемь — точнее, в тридцать шесть — уже поздно.

Жаль только, что из настоящих друзей не осталось никого.

Хотя нет — не совсем никого. Подумав о друзьях, я вдруг вспомнил Алену Петровну. Вдова Вадима, моего однокашника по курсам повышения квалификации. Через Вадима мы и познакомились семьями: Белла с Аленой неплохо ладили, мы ходили друг к другу в гости, не так тесно, как с Надеждой, но достаточно, чтобы я помнил ее смех и пироги с вишней. Потом Вадим умер, я закрутился, и Алена просто выпала из моей жизни. Стерлась, как номер телефона из старой записной книжки. Сейчас ей, если не ошибаюсь, лет семьдесят, и кажется, она осталась совершенно одна. Был ли у них ребенок? Не помню. Стыдно, что не помню.

Надо ее найти. Не знаю, что я ей наплету — не придешь же и не скажешь: «Здравствуйте, я ваш покойный друг в новом теле», — но хочется убедиться, что она в порядке. Друзей забывать нельзя, а я забыл — и, может, именно поэтому в решающий момент рядом со мной было пусто. Карма, она ведь такая штука: забудешь ты — забудут тебя.

Я мысленно поставил себе галочку: не сегодня, но пока в Москве и не откладывая.

К ресторану я подъехал, немного подремав по дороге. Сон урывками совершенно не освежил — наоборот, стало еще хуже, веки налились свинцом, и все тело сделалось тяжелым и ватным. Разделся, сразу пошел в мужской туалет. Плеснул холодной воды в лицо, растер уши, покачался на носочках. Плеснул еще. Немного пришел в себя и вышел в зал.

Играла негромкая музыка: фортепиано и саксофон, причем саксофонист выводил такие протяжные, душераздирающие рулады, что меня снова начало клонить в сон. Подошел официант, я сказал, что столик заказан, и он проводил меня на место. Ирины еще не было.

Я сел, попросил меню, равнодушно пролистал