арестованного дернулся мускул. Ага, клюет! И Ратманов уже запел, отчаянно фальшивя, песенку из мультфильма «Бременские музыканты»:

– Если рядом воробей, Мы готовим пушку.

Если муха – муху бей!..

Но потом песню оборвал и спросил:

– Как уж там дальше?

На что пленник шепотом добавил:

– Взять ее на мушку…

– Вот и выяснили, что мы с вами из одного времени. Оба ландаунутые, оба из будущего. Только вы – партизан, а я караульщик истории…

– Зачем же вы мне помешали? – осерчал партизан, морщась и потирая сломанную переносицу. – Вам нравится то, что сейчас творится в России?

– Сейчас – это в две тысячи двадцать третьем? – уточнил караульщик.

– А хоть бы и так. Коррупция, олигархи, повсюду спецслужбы…

– Мои начальники говорят, что историю менять нельзя, – осторожно возразил Ратманов. – Так можно далеко зайти. Последствия окажутся непредсказуемыми. Если всякий желающий захочет переписать прошлое, что же тогда ждет нас в настоящем?

– Демократия, вот что!

– Это с какого лешего? – начал заводиться Георгий.

– Слушайте и думайте. Если бы сейчас я убил Николая Второго, что бы случилось? С престола пропал бы слабый, злопамятный и не очень умный самодержец. Подкаблучник жены-немки и жертва манипуляций Распутина. Цесаревич Алексей еще ребенок, поэтому до достижения им совершеннолетия назначили бы регента, младшего брата сгинувшего государя, великого князя Михаила Александровича. У него амбиций самодержца нет. Вдову Алиску сразу на помойку, подальше от государственных дел. Гришку Распутина – в Сибирь, в родную деревню безвылазно. И что бы тогда началось?

– Что? – раздраженно спросил Жора. – Благоухание свободы? Самодержавие никуда бы не делось от перемены личностей.

– А вот и не так! Регент не стал бы отталкивать от себя все здоровые силы, как это делает его старший брат. Он сумел бы договориться с обществом. Правительство народного доверия, которого так и не добилась Государственная Дума от Николашки, стало бы при нем реальностью. Союз власти и общества, а не конфликт. Ведь скоро война! Если нет Николашки с его дурой-женой, нет Распутина, нет чехарды министров, нет негодяев во власти навроде Хвостова и Протопопова… Нет разрыва между Двором и воюющей армией. Нет заговора генералов. Земство, власть, Дума и армия действуют воедино…

Георгий хотел что-то вставить. Но оратор разошелся не на шутку и продолжил:

– Тогда и хлебного бунта в Петрограде в феврале семнадцатого тоже нет! Или его быстро гасят и воюют дальше. Понимаете? Россию не выгоняют из стана держав-победительниц. Война заканчивается победой, после которой окрепшая либеральная общественность требует демократических реформ. А именно конституционной монархии. Михаил Александрович умнее своего старшего брата, он не так властолюбив и согласится…

– А наследник? – перебили оратора.

– Он болен гемофилией и скоро так и так умрет. На престол взойдет Михаил Второй. Вспомните его женитьбу на любимой женщине госпоже Вульферт вопреки воле государя и законам. Любовь ему важнее трона! Потому он охотно уступит реальную власть, оставив себе лишь формальную, по принципу английской монархии. И тогда перед Россией открываются головокружительные перспективы!

– Ну что ж, давайте с этого места поподробнее…

– Мы победили в войне! У нас союзники – демократические Франция и Америка. Выборы в Учредительное собрание честнее не бывают. Приличные, человеческие партии в них участвуют на равных и борются за голоса избирателей, как и полагается. Большевиков – к ногтю! Ленина и Троцкого со всей их бандой упырей, рвущихся к власти любой ценой, – в Сибирь. Уяснили? И мы с вами в две тысячи двадцать третьем году живем в стране, которая является равноправным и процветающим членом мирового сообщества. А вы меня сегодня… сапогом в лицо.

– Не я, а Двуреченский, – поправил партизана охранитель истории. – Но как-то у вас все легко и гладко. Надо только шлепнуть помазанника Божия, и жизнь пойдет на лад. Так ведь не бывает.

– А вы дайте попробовать, и узнаете, бывает или нет. Ибо, если оставить как есть, сами знаете, что ждет Россию. Гражданская война, классовый террор, застенки ВЧК-ОГПУ-НКВД, Соловки, коллективизация с ее Голодомором, ГУЛАГ, страшные войны со множеством жертв. Гонения на все живое, борьба с инакомыслием, нищета населения, гонка ядерных вооружений. Мало?

– Но мои начальники говорят, что историю менять нельзя, – снова напомнил Ратманов. – Есть темы, куда со своими путаными мозгами и гибкой совестью люди лезть не должны. Это как овечка Долли – ее из любопытства создали безбожные ученые и вторглись в область Высшего Разума, который должен быть закрыт от человека. Проникли в Божественный замысел. Подменили собой Создателя.

– Вы про ту овцу, которую клонировали британские ученые?

– Именно! И кто? Люди, которые не могут договориться между собой по куда более мелким вопросам. Все время воюют, грызутся, пихаются за власть и ресурсы, обирают дурачков, развращают себе подобных глупыми теориями… Как таким обормотам вручить ключи от машины времени? Они же передерутся. Такое нагородят, что станет хуже, чем было, а не лучше. Попаданец, скрывающийся под именем Талызина, лишь огорченно покачал головой:

– Какое неверие в человека… Все это в вашу голову вложили ваши начальники, которые сплошь выходцы из КГБ СССР. Они просто консервируют свою власть, давшую им в России столько прав, столько льгот.

Тут вдруг дверь распахнулась, и в камеру влетел Двуреченский в сопровождении ординарца Дули:

– Ну, раскололся? Сказал, кто его послал? А главное – сколько их еще в городе?

– Молчит, – соврал Ратманов.

– Да? Ну я развяжу ему язык.

Коллежский секретарь встал напротив арестованного, покачался на каблуках и заревел страшным голосом:

– Царя убивать?! У нас с такими разговор короткий! Сейчас начнут жечь тебе пятки огнем, сразу разнюнишься!

– Заткнись, дурак, – спокойно ответил ему «Талызин». – Ничего ты мне не сделаешь. Сейчас не тридцать седьмой год, все будет по закону.

Чиновник для поручений замолчал и с криком «Команда, за мной!» выбежал из камеры. Дуля и Ратманов – за ним.

Правда, по пути казак спросил:

– Жоржик, а об чем был у них разговор? Какой такой тридцать седьмой год?

– Наплюй. Не бери в голову, бери метром ниже.

– Каким метром?

– Ну в смысле аршином.

– А, теперь понял, – осклабился гигант. – И то правда. Викентий Саввич говорит, что думать мне противопоказано, голова начинает чесаться…

Глава 12. Копытный нож и деньги жандарма

1

По уму, конечно, следовало вернуться, вновь уединиться с «Талызиным» и, зацепившись за единственного, кто гарантированно знал о будущем, попробовать выяснить, как попаданцу отправиться домой! Не столь важно уже, в роли члена СЭПвВ – службы, которая его, по сути, кинула, или группы анархистов времени, которые с этой службой боролись. Однако перевесили природная порядочность и профессионализм. Ведь о грызне различных