– Что ты несешь?! – Директриса уставилась на него с удивлением и брезгливостью. – Ты пил?

– Никак нет! – Он вытянулся по струнке, разве что каблуками не прищелкнул. – Я просто пересказываю местные байки. Говорят, раньше, еще до советской власти, – он бросил быстрый взгляд на Демьяна Петровича, – на острове всякое творилось. Уверяют, тут водился оборотень. Вроде как он и жил в замке, когда был в человечьем обличье. Народу положил – страшно представить! Хозяину дома башку оторвал. И потом еще раз появлялся перед революцией. Появился, значицца, поглумился и исчез, словно его и не было.

– Не пори чушь, Мефодий! – прикрикнула директриса. – И не вздумай сказать такое при воспитанниках!

А Лешка подумал, что воспитанникам и так досталось. Застреленный волк на втором этаже – лучшее тому доказательство. А еще подумалось – всего на секундочку! – что, возможно, Мефодий может оказаться прав, что, возможно, на втором этаже сейчас лежит не волчье, а человеческое тело. Алексей скрипнул зубами, мотнул головой, словно комара отгоняя. И в самом деле, плохое это место, если ему пришла в голову такая дикая мысль.

– Оборотень – это глупости и суеверия! – строго отрезал Демьян Петрович. – Сейчас, посреди ночи, мы с этим все равно поделать ничего не сможем. Разбираться будем завтра. – Он посмотрел на директрису, сказал задумчиво: – Детей утром в кухню пускать не надо, чтобы не испугались. Поедят в своей комнате. Я видел, ваш Мефодий вчера сухой паек получил. Вот пайком ребятишек и накормим. А мы с Алексеем пока разберемся с волком, нечего ему там лежать. Пойдем, Леша, поможешь!

Волк никуда не делся и в человека не превратился, лежал там же, где Алексей его и пристрелил. Оказался он тяжелым, несмотря на ввалившиеся бока. Вниз по лестнице тащили его вдвоем, и волчья башка глухо билась о ступени.

– Как такое вообще может быть! – Мертвый волк напугал директрису, кажется, сильнее, чем мертвая повариха. Во всяком случае, за сердце она схватилась вполне искренне.

– Как-то так! – Демьян Петрович пожал плечами, велел Мефодию: – Отопри-ка дверь, выбросим его на улицу. С остальными волками тоже утром разберемся. Леха, потащили!

Снаружи было морозно и тихо, они швырнули волчью тушу в снег, вернулись в дом. Демьян Петрович проследил, чтобы Мефодий запер дверь, устало вытер вспотевший лоб, сказал:

– Ну, пока вот так. Вы, Аделаида Вольфовна, ступайте к себе. Если получится, поспите. До утра еще далеко. А мы с Алексеем подежурим.

Спорить она не стала. Наоборот, кажется, даже вздохнула с облегчением. Не стала она делать и еще кое-что. Не поднялась на второй этаж, не проверила, как там дети, не попыталась успокоить.

Алексей, дождавшись, когда они остались вдвоем с Демьяном Петровичем, предупредил тихо:

– Я схожу наверх, проведаю, как они.

– Там и оставайся. – Демьян Петрович опустился в глубокое кресло, стоявшее посреди просторной комнаты, наверное, некогда бывшей гостиной, кресло развернул так, чтобы видеть коридор, пистолет положил себе на колени. – Дети напуганы. Будет лучше, если ты останешься поблизости. И дров с собой прихвати. Ветки, небось, уже давно прогорели.

– Что мне сказать про повариху?

– Ничего пока. Просто скажи, что волков мы с тобой прогнали. Этого будет достаточно.

– Демьян Петрович? – Спрашивать о таком было странно, но он все равно спросил: – А о какой женщине говорил Марк? Как думаете, почудилось мальцу с перепуга?

– Почудилось. Как же иначе? – Вот только в голосе Демьяна Петровича на сей раз не было привычной уверенности.

* * *

Детей успокаивать пришлось долго. Нет, они не плакали и не кричали, они просто окружили Галку плотным кольцом. Каждый из них пытался подобраться поближе, взять ее за руку или хотя бы ухватить за край шали. Дети боялись, и страх их передавался ей самой, пробирал холодом до костей.

Галка не могла сказать, чего она больше испугалась: волков или рассказа Марка. А еще она боялась за самого Марка, боялась, что его накажут за эту ночную вылазку. Она как раз рассуждала, как защитить мальчика от гнева Аделаиды, когда в дверь постучались.

– Кто там? – спросила Галка голосом как можно более решительным.

– Это я! – отозвался из-за двери Алексей, и дети вздохнули с облегчением. – Я могу войти?

– Входи!

Он пришел не с пустыми руками, а с вязанкой дров, не говоря ни слова, подошел к печи, присел на корточки, открыл чугунную дверцу. Из-за пережитого страха они на время позабыли о холоде, а теперь вот снова вспомнили.

– Нам нельзя брать дрова, – тихо предупредила Галка.

– Почему? – Он обернулся, посмотрел на нее снизу вверх. – У вас тут холодно, как в погребе.

– Экономия. – Она дернула плечом. Стало вдруг обидно, что приходится отчитываться перед этим лихим и самоуверенным парнем. Что ему?! Вот он был, а вот и нет его! А расплачиваться за его самоуправство придется детям. Аделаида и без того зла на Марка, а тут еще и это.

– Отнеси дрова назад, – велела она решительно.

– Ты дура совсем? – спросил он обиженно. – Если сама не мерзнешь, о детях подумай.

– Я о них и думаю. Отнеси дрова назад. Или я сама!

Галка бы не уступила, сделала, как собиралась. Не получилось. Алексей встал, неожиданно крепко сжал ее руку, сказал почти ласково:

– Давай-ка выйдем, поговорим.

Не хотела она никуда выходить, но еще сильнее не хотела пугать детей, настороженно наблюдавших за их пикировкой.

– Мы ненадолго, – сказала она Марку. – Вы не бойтесь. Я буду поблизости.

В коридор она вышла с гордо поднятой головой и уже там со злостью вырвала свою руку из цепких Алексеевых пальцев. Она думала, он станет злиться, может быть, даже замахнется, а он вместо этого спросил:

– Что происходит, птичка-невеличка?

– Я не птичка!

– Хорошо, – он кивнул, – но все равно скажи мне, что происходит? Чего вы тут все боитесь?

Он не понимал. Да и откуда ему понять такое! Сытый голодному не товарищ…

– Мы ничего не боимся. – Чтобы смотреть ему в глаза, приходилось запрокидывать голову, а руками пришлось упереться ему в грудь. Уж больно близко он стоял. – А ты не вмешивайся!

– Если бы я не вмешался, Мефодий бы тебя ударил. – Алексей больше не улыбался, говорил злым свистящим шепотом. – Сначала он избил бы тебя, а потом отлупил бы мальчишку.

Хотелось сказать, что Мефодию еще представится такая возможность, когда чужаки уедут, но Галка прикусила язык. Чужаки они и есть чужаки. А ей с детьми нужно как-то выживать. Она и не заметила, как стала своей для этого темного места, как прижилась и прикипела. Но вот она – правда. И в ее новой действительности нет места этому самоуверенному, ничегошеньки не знающему о