из-за того, какой оборот принимают события. Левое крыло берлинских «независимых» (Дёмиг, Ледебур) захватило руководство, вопреки позиции партии в империи. Каутский уже полностью отстранен и причисляется к социалистам-большевикам. – Днем оперирован у Хельбинга в его клинике; небольшая операция на шее, но анестезия подействовала плохо, так что я сквозь начинающееся онемение чувствовал, как входит нож, а потом, как сказал мне Хельбинг, чуть не задохнулся. Я был уже совсем синий, «как майский жук», пришлось вытаскивать язык, применять искусственное дыхание. В результате неприятным последствием стал сильно распухший язык; рана же совсем не болит. Но я остался в клинике. Ночью внизу на Карлштрассе стреляли почти каждые полчаса, то всего несколько револьверных выстрелов, то снова пулеметы и ручные гранаты. Привыкаешь к этому, как на фронте. Во время перестрелок слышно, как ночные пролетки цокают «трап-трап» по мостовой своей дорогой и запоздалые прохожие спокойным шагом бредут домой. В полусознании, еще затуманенном наркозом, потерей крови и снотворным, эти шумы революции сливаются со снами, образуя причудливые картины. Один раз это было приключение в Мексике или где-то на Диком Западе Америки, с ковбоями и удивительной пестрой птицей, от которого меня пробудили трещащие пулеметы; но под убаюкивающее «цок-цок» коня пролетки я незаметно снова погрузился в тот же сон.

Берлин. 10 января 1919. Пятница

Ночью разгорелся настоящий бой за здание издательства Моссе. До сих пор его удерживали спартакисты. – Сегодня утром появились различные воззвания «независимых», призывающие к соглашению. Таково, например, воззвание «Центрального совета флота», выдержанное в несколько напыщенном, шиллеровском стиле («Кто чист сердцем и любит народ, не может больше опираться на грубое насилие»). Центральный совет требует отставки Эберта, Шейдемана, Носке, Ландсберга и Эйхгорна. «Кровь народа драгоценнее, чем ваши кресла. Единство народных масс да будет высшим законом». Сходную резолюцию вынесли 2000 рабочих Германского оружейного и патронного заводов: «Рабочие требуют, чтобы все вожди ушли в отставку, чтобы уступить место другим, нескомпрометированным вождям. Если к субботе, 11 января, соглашение не будет достигнуто, рабочие в понедельник 13 января все вместе вновь приступят к работе. Товарищи всех предприятий! Единодушно присоединяйтесь к нашему выступлению!» Кроме того, вчера митинг 40 000 рабочих Всеобщей компании электричества[308] и заводов Шварцкопфа[309] постановил добиваться соглашения между рабочими всех направлений, чтобы положить конец кровопролитию. Будет избрана комиссия, состоящая из всех направлений – социалистов большинства, «независимых», революционных старост и «Спартака». Эта комиссия направится к правительству, «чтобы изложить ему пожелания рабочих». – Тем временем сегодня тоже повсюду стреляют. Где-то на Карлштрассе, похоже, кто-то упражняется в обращении с пулеметом. Примерно каждые полчаса он выпускает несколько очередей. В промежутках – обычная пальба из револьверов и винтовок. – Сейчас, без четверти шесть, под моим окном снова и снова стреляют, пулемет строчит и одновременно уличный торговец газетами выкрикивает, проходя вдоль по улице: «Последний вечерний выпуск!» – В вечерней газете в 8 часов солдатский совет адмиралтейского штаба и имперского морского ведомства отмежевывается от процитированного ранее листка; он был, мол, лишь внесен на обсуждение, но не принят. – Большое рабочее собрание в Гумбольдтхайне, в котором участвовали также «независимые» и спартакисты, высказалось за соглашение. – Создается впечатление, что правительство крепнет, хотя и очень медленно. – Ночью в 12:15 – сильный взрыв по направлению к казармам 2-го гвардейского полка. Спустя 10 минут – второй; после этого всё стихло.

Берлин. 11 января 1919. Суббота

Днем, несмотря на перестрелки, меня в клинике навестил старый Гуттен. Сразу после этого позвонил юный Симон Гуттман из Цюриха, он должен немедленно переговорить со мной по делу, причем речь идет о ценных человеческих жизнях. Он пришел и сказал следующее: хотя Vorwärts и Бюксенштайн[310] взяты правительством, спартакисты еще удерживают «Ульштайн», «Моссе», Т[ипографское] б[юро] В[ольфа] под командой Драха, человека крайне отчаянного и до смерти уверенного в своих людях: бойцы Вердена[311], Железный крест I степени и т. д. Среди его людей много студентов и интеллигентов, ценные люди, чьи жизни следует спасти. Так вот, Драх и эти фанатично преданные ему приверженцы находятся в отчаянном настроении, чувствуют себя покинутыми вождями, понимают, что борьба безнадежна, поэтому решили в крайнем случае взорвать себя. Цель этого самопожертвования – создать неопровержимый факт, увлечь массы своей добровольной смертью, сделать невозможным возврат к гнилому миру. Возможно, есть альтернатива: если правительство предоставит им свободный выход. Мол, я единственный, кто может установить связь между ними и правительством. Ко мне Драх и его люди тоже питают доверие. Поэтому он взывает ко мне, чтобы я предпринял что-нибудь. Я сказал, что считаю дело довольно безнадежным, однако готов, ввиду крайней необходимости, встать и поехать с ним к Бааке, чтобы не оставлять никакую возможность неиспробованной. – В рейхсканцелярии Бааке сразу найти не удалось, вместо него нас принял народный депутат Виссель. Гуттман изложил дело. Виссель, производящий впечатление человека очень рассудительного и решительного, сказал, что, по его мнению, последнее, что можно предоставить Драху и его людям, – это заверение, что с их жизнями ничего не случится. Недопустим выход с оружием или даже безоружный свободный уход, поскольку тогда они могут начать всё снова в другом месте. Также Виссель отверг и выдвинутый мной в качестве возможности вариант интернирования на неопределенный срок без дальнейшего наказания, но добавил, что он всё же спросит других народных уполномоченных. Пока он был за дверью, пришел Баке, и только он начал высказываться за свободный безоружный выход, как вернулся Виссель и сообщил: другие депутаты тоже придерживаются той точки зрения, что приемлема лишь чистая и простая сдача под гарантию жизни. Я спросил тогда Гуттмана, хочет ли он, несмотря ни на что, попытаться? Гуттман ответил утвердительно, и я обещал, с ведома Висселя, провести его до издательства Моссе и через правительственные войска. Но когда мы вышли на улицу, это оказалось невозможным. Восточная часть Лейпцигерштрассе совершенно темна, все поперечные улицы простреливаются огнем из винтовок и пулеметов, часовые не в состоянии нас проводить дальше. В конце концов Гуттман сам оставил попытку. – Зловещее впечатление производила эта затемненная обстреливаемая Лейпцигерштрассе в грязную дождливую погоду. Громадные, еще более вздымавшиеся в темноте мертвые фасады домов, прижавшиеся к углам растерянные люди, на каждом перекрестке – маленькое темное бесформенное месиво, перед которым пустота простреливаемой поперечной улицы зияет, как пропасть; всё же ходящие, совершенно затемненные трамваи, время от времени испускающие снопы электрических искр, которые, потрескивая как фейерверк, исчезают в ночи и оставляют короткое послесвечение на мокром, блестящем полотне улицы. Патрули ободряют перепуганных людей, советуя пользоваться трамваем как сравнительно самым безопасным средством, чтобы уехать. Но многие не рискуют и застревают в подъездах. Эта немая паника в беспутице ночи, среди ставшего полем