невзирая на перебои с бумагой и словно бы в насмешку над жесткой экономией, он, по словам Эдвина Денби, не отказывал себе в «особенном английском изяществе», украшая страницы иллюстрациями, заказанными у лучших молодых художников Британии. Он был беззастенчиво космополитичен по тону. По сравнению с необузданной фантазией Бакла и озорной россыпью праздных оскорблений учтивость Арнольда Хаскелла и Сирила Бомонта казались сладкоречием, а благопристойный Dancing Times выглядел флегматично-сдержанным. Как объяснял Денби, Ballet «казалось, обещал, что, раскрыв его, вы почувствуете себя не терпящим издевательства коллегой, а — наконец-то — гостем на чудесном званом ужине. Чудесном, но не совсем безопасном»[487]. Иными словами, это было развлечение, хотя и не из тех, что могли надолго удержать внимание Бакла. Он жаждал более творческой роли и делал попытки поделиться яркими идеями с руководством «Сэдлерс-Уэллс балле», теперь уютно устроившегося в «Ковент-Гардене». Однако проницательная Нинет де Валуа распознала в Бакле помеху и держалась от него на расстоянии, вынуждая тем самым искать другой способ подражать Дягилеву.

Ballet с самого начала был авантюрным проектом, и никто не удивился, когда в 1952 году журнал обанкротился. Баклу нужно было на что-то жить, и он стал вести еженедельные колонки в The Observer (с 1948 по 1955 год) и The Sunday Times (с 1959 по 1975 год). На этих высотах он, подобно другому своему современнику, театральному критику Кеннету Тайнену, исполнял роль серого кардинала, сочетая стильную безмятежность с острыми, как кинжал, суждениями (его вердиктом «Кармен» в постановке Большого театра стало односложное «нет») и восторженно-поэтическими порывами (Фонтейн «танцевала так просто, как течет ручей… она вся преисполнилась красоты»)[488]. Эрудит и эклектик, он всегда придерживался широких взглядов: «Я ходил в оперу, в театр, на концерты и выставки и старался соотносить балет с другими видами искусства. Было бы чрезвычайно опасно считать, что балет существует в своей собственной маленькой тепличке, куда не задувает ветер свежих идей»[489].

Бакл отвечал взаимностью на похвалы Денби, приписывая ему «самый зоркий глаз, самый чуткий слух и самую выразительную манеру изложения» среди тех, кто писал тогда о танце, но Бакл обладал одним качеством, которого неискушенный Денби был лишен, — едким, подрывным чувством юмора[490]. «Балетные критики в большинстве своем делятся на фей и ведьм, я же — шут», — писал он[491]. Он хихикал, дразнил, подтрунивал, устраивал провокации на грани приличий и временами переходил границы дозволенного, но при этом никогда не скупился на похвалу. Его дерзкие выпады развлекали читателей, но вынуждали начальство с беспокойством искать способ заставить его умерить свой пыл и сбавить обороты.

Романтичный по натуре, Бакл преклонялся перед тремя великими стареющими балеринами Дягилева, которые обосновались в Британии. Первая из них, Карсавина, снисходительно принимала его знаки внимания, вторая, Лидия Лопухова, тоже, пока не погрузилась в ворчливое затворничество. Однако самые близкие отношения у него сложились с Лидией Соколовой, урожденной Хильдой Маннинг, девушкой из Эссекса, чья жизнь была полна испытаний. Ее отец-авантюрист попал в тюрьму за то, что выдавал себя за медиума, а сама она чуть было не погибла в жутких передрягах после Первой мировой войны. Ее здоровье так никогда и не восстановилось, и после кончины Дягилева ее сценическая карьера быстро подошла к концу. После двух катастрофических романов времен «Русского балета» она вышла замуж за добродушного банковского служащего и занималась преподаванием, прежде чем удалиться от дел и поселиться в небольшом деревенском коттедже неподалеку от города Севенокс. У нее не было ни денег, ни славы, и, хотя она считалась самым большим подарком «Русскому балету» от Британии, она, к большому сожалению, осталась без внимания публики.

Бакл сразу понял, что Лидии Соколовой есть о чем поведать миру и что она расскажет об этом без страха и прикрас, ведь она начала выступать у Дягилева в 1913 году и была с ним до самого конца, живая свидетельница великих событий, знакомая с их участниками и всеми сопутствующими обстоятельствами. Бакл записал ее воспоминания на пленку, а затем отредактировал их, и опубликованная в результате этого в 1960 году книга стала веской поправкой и к уже изданной Ромолой Нижинской мифологизированной биографии ее мужа, и к бесстрастному повествованию Сергея Григорьева, отражавшему взгляд администратора труппы.

Впереди было еще много всего. В 1967 году Гарри Зальцман, сопродюсер фильмов о Джеймсе Бонде, пригласил Бакла рассмотреть вместе с режиссером Кеном Расселом перспективы создания фильма по изданной Ромолой биографии с Рудольфом Нуреевым в роли Нижинского[492]: не согласится ли Бакл стать консультантом проекта и, возможно, даже написать сценарий? Что касается самого фильма, работа над ним быстро застопорилась и прервалась[493], но в результате этого обсуждения Бакл получил заказ написать взвешенную и основанную на фактах замену книге Ромолы. Все здравствующие свидетели той эпохи (включая саму Ромолу, которая отняла у Бакла часть гонорара) внесли свой вклад, и изданный в 1971 году увесистый том пользовался большим успехом. Следом за этим, в 1979 году, вышел такой же громоздкий фолиант, посвященный Дягилеву.

Выражаясь словами Генри Джеймса, обе эти книги представляют собой «громадных, расплывчатых, пространных чудовищ», и даже после того, как биографию Дягилева сократили на 70 000 слов, она по-прежнему кажется слишком длинной и чрезмерно перегруженной именами, подробностями и цветистыми описаниями[494]. Бакла можно критиковать за пристрастное отношение, в особенности к неблагонадежной Ромоле и Борису Кохно, которые предоставили ему многие из прежде не изученных документов, а его исследованию не хватает сведений, скрытых в русских архивах, куда невозможно было попасть в доперестроечные годы (примерно тридцать лет спустя Шенг Схейен подробно изучит их, работая над более объективной и обстоятельной биографией Дягилева). И все же перед интеллектуальным оптимизмом Бакла трудно устоять, а его беседы со здравствующими свидетелями событий и исследования архивов Парижа и Нью-Йорка служат бесценной основой для дальнейшего изучения и самих представителей эпохи, и их культуры. «Добавить больше нечего», — фыркнула Нинет де Валуа, когда Бакл рассказал ей о своем проекте, и ему показалось, что она «позавидовала» славе Дягилева[495]. Он доказал несправедливость ее скептицизма.

Однако самым важным вкладом Бакла в историю «Русского балета» стала выставка, организованная им в 1954 году по заказу Эдинбургского международного фестиваля и посвященная двадцать пятой годовщине со дня смерти Дягилева. Момент для этого был самый подходящий: знамя первенства перешло к Нью-Йорку, где Баланчин достиг своего пика, Джером Роббинс только заявил о себе, а популярность современного танца, зачинателями которого стали Марта Грэм, Дорис Хамфри и Рут Сен-Дени, набирала обороты. Большая часть