оказанный нам, несколько исправил печальный конец путешествия. Мне приходилось встречаться с Дивным Народом и раньше, и гораздо чаще, чем многим другим людям, но я не уставал поражаться им: разум просто не в состоянии долго выдерживать такое великолепие. Я не знаю, как еще объяснить. Разве что сказать, что каждый раз, когда я бываю в гостях у Аваллаха, я снова и снова очаровываюсь врожденной грацией и красотой здешних обитателей… нет, это только половина правды. Благодаря Аваллаху и Харите, в этом месте обитает мирный дух, такой редкий в наше время, насквозь пропитанное войной.

Мне с моим холодным и своенравным сердцем трудно даже представить такие места, как Инис Аваллах. Слишком много довелось повидать крови и раздоров, и это разъело мне душу. Но вот же этот луч светлой надежды! Когда я прихожу в Тор, меня встречают как брата, напоминают о забытой красоте и возвращают к высоким стремлениям.

Аваллах — достойнейший лорд, человек с внушительной внешностью, чье благородство подтверждается не только словом и делом, но и всей его сущностью. Он король, чье царство, как говорится, не от мира сего. Артур, большой и красивый мужчина, рядом с Аваллахом кажется всего лишь долговязым юношей, зеленым и неуклюжим. Король-Рыбак высок, и его голос подобен мягкому грому, доносящемуся из дальних краев; когда он улыбается, то кажется, что солнце выглянуло из-за тучи, чтобы ослепительным светом озарить дорогу, накрытую тенями. Мирддин как-то сказал, что лорд Аваллах — последний в своем роде, и я ему верю; но пока он здесь, наш остров, окруженный волнами, чувствует себя намного лучше.

А потом… Харита: говорить о ней — значит унизить словами то, что лучше всего выражается песней; бессловесная мелодия, подобная той, что рождает арфа в руках Мирддина, — вот лучшее для нее описание, ибо когда поют струны арфы и сердце забывает об усталости, готовое к вечному танцу, вот тогда и постигается отдаленно сущность Леди Озера. Это имя дал ей Талиесин, и оно прекрасно говорит о мерцающей вокруг нее тайне. Она — сама женственная грация, созданная из округлой плоти и наделенная прекраснейшей формой. Элегантность в любом движении, а услышать, как она говорит, значит узнать, как ангелы обращаются к Господу.

Я привык к грубому оружию, я привык к грубым поступкам, я понимаю, что мои хвалы только принижают ту, которую я хотел бы превознести, поэтому я лучше промолчу. Представьте себе человека, женщину, на которой почиет благословение кротости и утешения, которая побуждает к добродетели без порицания. Таково чудо, которое зовется Харитой. Я не одинок в своих оценках. Полагаю, что первые из нашей расы, узревшие Хариту, преклонили колени в благоговейном почтении к видению, которое, как они считали, ниспослано небесами. И очень может быть, что они правы.

Есть и другие представители Дивного Народа, и я буду говорить о них, когда придет такая возможность, но здесь я говорю о том, что чувствовал, когда впервые увидел людей этой удивительной расы. Достаточно недолго побыть с ними, и меланхолии как не бывало, печаль исчезла, и ноющая тревога, постоянно преследовавшая нас, сбежала обратно в свою сырую обитель.

Наша трапеза в зале Короля-Рыбака не отличалась изысканностью, но самая простая еда казалась нам пиршеством. Мы разошлись отдыхать буквально исцеленными. Следующие дни, наполненные блаженством, смыли с наших сердец все испытания и муки нашествия вандалов. В этом тихом месте наш дух восстановился и воспрял.

Вот видите: я до сих пор ничего не сказал о Лленллеуге и странной молодой женщине. Я промолчал специально, просто для того, чтобы все фигуры оказались расставлены на своих местах. Немая молодая женщина не отходила от нас ни на шаг, хотя и молчала всю дорогу. Ее неестественное молчание привлекало внимание. Я наблюдал за тем, как она влияет на окружающих: она ни на кого не смотрела прямо, всегда украдкой, искоса, и все-таки притягивала к себе взгляды и мысли. Она ничего не просила, но само ее присутствие оказывало на всех некое сверхъестественное влияние, словно огромный стоячий камень посреди вересковой пустоши.

Она казалась вполне довольной нашим путешествием; ела, спала, хорошо держалась в седле, принимая неудобства пути с изяществом и терпением. И никто не думал, что Лленллеуг может считать себя недовольным своей участью. Верно, никто не помнил, чтобы высокий ирландец хоть когда-нибудь жаловался. Однажды он довел бой до конца с обломком копья в бедре, и об этом никто даже не подозревал до тех пор, пока два дня спустя он не потерял сознание, пытаясь самостоятельно удалить обломок.

Вот таков истинный сын Эриу. Даже те, кто знал его давно, не мог предсказать его поступков или слов. В бою он подобен вихрю, вне боя сдержан. Он может казаться угрюмым и беспокойным, как волны, окружающие его родину, но я готов биться с любым, кто скажет в адрес Лленллеуга худое слово.

Я говорю это для того, чтобы вы знали, почему никто не пожалел ни ирландца, ни его светловолосую спутницу на всем протяжении длинного пути на юг; Лленллеуг не жаловался, странная девушка тоже. Ничто в поведении этих двоих не вызывало ни малейшего подозрения. Даже Мирддин, всегда внимательный к малейшим знакам и указаниям, не находил повода для беспокойства.

Поэтому, когда нашим глазам открылся Тор, никто и не подумал озаботиться нашими спутниками. Только Лленллеуг сообщил, что считает женщину заколдованной. Мог бы и раньше сказать! Но он всего лишь отвечал на вопрос королевы.

— Пока я ее вижу, а она — меня, все в порядке, она — сама кротость. Но если оставить ее хоть на миг, она впадает в безумие. Такое впечатление, что ей это кажется ужасной жестокостью.

— Вот как, — задумчиво проговорила королева, бросив взгляд на девушку, спокойно сидевшую в седле в нескольких шагах от них. — А я ничего такого не замечала… — Словно почувствовав обращенное к ней внимание Гвенвифар, девушка поерзала в седле и повернулась к нам; королева вздрогнула и опустила взгляд.

— Как спалось? — бодро спросил Бедивер, слышавший их разговор.

— Где бы я ни прилег, — ответил Лленллеуг, — она не успокоится, пока не ляжет рядом.

— То есть ты спишь с ней? — удивленно спросил Бедивер.

— Я и в седле, бывает, сплю, — ответил ирландец, глядя на Бедивера так, что и без слов становилось ясно: Бедивер задал глупый вопрос.

— Она говорила с тобой? — спросила королева.

Лленллеуг покачал головой.

— За все время ни звука не произнесла.

— Напрасно