на этот раз громче. Мать Аширо перевела на него взгляд, и старый гоблин внезапно стал очень занят четками.

— Дочь, — снова сказала Тэриша. Мягче. Ниже. — Я понимаю твою обиду.

Даард даже не напрягся, улавливая очередную сладкоречивую ложь.

— Не понимаете, — сказала Аширо.

— Ты думаешь, я хотела такого брака?

Вот тут Аширо замолчала. Плохо. Даард мог поклясится как услышал, как старая надежда в ней шевельнулась, мерзкая, живучая, детская: а вдруг нет? А вдруг мать тоже была связана? А вдруг не могла иначе? А вдруг…

Шарх.

Он не имел права вмешаться, он обещал.

— Я хотела безопасности дома, — продолжила эльфийка. — Хотела, чтобы твой брат не оказался один против тех, кто сильнее. И чтобы ты заняла место, достойное твоей крови. Иногда женщины нашего положения вынуждены выбирать не между счастьем и несчастьем, а между меньшим позором и большей гибелью.

Аширо стояла слишком тихо. Даард видел только её профиль. Бледную щёку, напряжённую линию губ, подбородок, который держался на упрямстве.

— Вы знали про печать? — все же спросила она.

Ее мать помолчала на долю дыхания, явно подбирая слова.

— Брачные дома не всегда посвящают матерей в мужские договорённости.

— Вы знали про печать? — настойчиво повторила Аширо.

Мягкость сошла с лица эльфийки не полностью. Только верхний слой.

— Я знала, что твой супруг не позволит тебе навредить дому.

Внутри Даарда что-то хищно щёлкнуло зубами. Аширо будто не сразу поняла смысл, а после воздух вышел из неё тихо, почти неслышно.

— То есть знали.

— Я знала, что ты слишком упряма, — сказала мать. — И слишком склонна принимать страх за правоту. Ты всегда была впечатлительной. Ещё ребёнком могла решить, что весь дом против тебя, если тебе запрещали неподходящую прогулку.

Аширо опустила взгляд, тишина длилась долго. Зверь требовал вмешаться, давил под рёбра, под горло, в хвост. Даард заставил себя не двигаться.

Он обещал. Пока она стоит — он ждёт.

— Вы правы, — сказала Аширо тихо.

Мать едва заметно расслабилась. Даард — нет.

— Я была впечатлительной. Верила, что если буду достаточно удобной, дом однажды сочтёт меня своей. Если буду молчать — меня не отдадут туда, где больно. Если выполню долг крови — кровь вспомнит, что я тоже живая.

Мать смотрела на неё уже внимательнее.

— Аширо…

— Нет. — она резко подняла глаза. — Сейчас говорю я.

Гриса очень медленно вдохнула, гоблин перестал перебирать четки. Советник почувствовал, как зверь внутри замер.

— Вы пришли сказать, что я позорю дом, — продолжила Аширо, ее голос дрожал — Что муж имеет право сердиться. Что женщина не должна становиться причиной войны. Что я устала, испугана, плохо понимаю, кто мной пользуется.

В ответ мать медленно выпрямилась.

— Ты говоришь чужими словами.

— Нет. Наконец-то своими.

Даард увидел, как мать Аширо впервые по-настоящему разозлилась. Не вспыхнула, эльфы её круга не вспыхивали. Но взгляд стал холодным, почти прозрачным.

— Своими? — переспросила она. — Рядом с тобой стоит змайс, на твоей коже его связка, на твоей одежде его знак, его дом решает, кого тебе видеть, а кого нет. И ты называешь это своими словами?

Даард застыл. Хороший удар. Очень хороший. Прямо в то место, где у Аширо до сих пор была незажившая рана. И в то место, где у него самого была. Аширо побледнела сильнее, но не повернулась к нему. Не посмотрела. Не попросила подтвердить. Не потребовала защитить.

Она только сжала пальцы.

— Да, — сказала она. — Называю.

Мать чуть наклонила голову.

— Тогда скажи мне без его подсказки. Без его хвоста за твоей спиной и без его дома вокруг. Ты отказываешься возвращаться к мужу?

Печати подчинения больше не было. Но брачная вязь осталась. Даард почувствовал, как по связке прошёл холодный отголосок. Не приказ. Не боль. Скорее тень старого замка, которому напомнили форму ключа.

Аширо замерла, ее губы дрогнули, Даард сместил вес ближе к ней. Гоблин поднял голову.

— Осторожнее, сая, — сказал он матери уже без ворчания. — Вопрос касается брачной вязи и может вызвать откат.

— Я спрашиваю дочь, — мягко ответила Тэриша.

— А я напоминаю, что храм слушает. Продолжайте аккуратнее, если не хотите, чтобы вашу материнскую беседу внесли в протокол как давление на носительницу повреждённой печати.

Вот за это Даард решил дать гоблину ещё один источник воды. Возможно, два.

Аширо сделала вдох, затем второй.

— Я не вернусь туда, где моё молчание называют честью дома, — сказала она тихо, но сказала.

Мать Аширо долго смотрела на неё.

— Значит, ты выбираешь Маарц.

— Нет.

Даард едва заметно повернул голову. Аширо стояла прямо. Всё ещё бледная. Всё ещё дрожащая под кожей. Но уже не пустая.

— Я выбираю не возвращаться к тем, кто считал меня вещью. Это не одно и то же.

Шарх.

Даард почувствовал, как зверь внутри недовольно шевельнулся. Не потому, что ответ был плох. Потому что он был правильнее, чем хотел зверь. Мать поняла это тоже. И ей это не понравилось куда сильнее.

— Ты пожалеешь, — сказала она очень тихо.

Вот теперь без материнской маски, всего на миг проскочилас ее истиная натура.

— Возможно, — ответила Аширо. — Но это будет хотя бы моё сожаление.

Тишина упала тяжело.

Даард наконец скользнул вперёд к своей искре, обозначая конец разговора.

— Встреча завершена.

Эльфийка посмотрела на него.

— Вы боитесь, что я скажу ей правду?

— Нет. Я услышал достаточно вашей правды.

— Это ещё не конец, саш Маарц.

— Разумеется. Поэтому вы живы и в гостевом крыле.

Гриса тихо кашлянула, будто это было слишком грубо даже для Маарц. Таргишш, наоборот, выглядел так, будто запомнит фразу для будущих храмовых споров.

Мать Аширо склонила голову дочери.

— Подумай о крови, Аширо. — попыталась оставить за собой последнее слово она.

Аширо не ответила сразу, потом сказала:

— Я уже думаю. Впервые — и о своей тоже.

Гордо вскинув подбородок, эльфийка ушла. Только когда дверь закрылась, Аширо медленно выдохнула и чуть пошатнулась.

Даард оказался рядом мгновенно, но не схватил. Остановил ладонь рядом с её локтем. Ждал. Аширо посмотрела на его руку. Потом сама положила пальцы ему на запястье.

Разрешение.

Он поддержал, очень осторожно.

— Я выдержала? — спросила она тихо.

Голос был таким ровным, что мог обмануть кого угодно, только не его.

—