class="p1">— Деньги были толчком. Проснувшись и пересчитав их, он решил, что это как раз те три тысячи фунтов, что были украдены из кабинета несуществовавшего милорда. И что украдены именно им. А перед тем как украсть их, он убил их владельца. Таков был сюжетный ход романа. Он ведь почти наизусть выучил этот длиннющий русский роман. Он сроднился с ним, он был уверен, что живет в нем.

— Такое случается со слишком впечатлительными натурами.

— Знаете, как он называется? «Братья Карамазовы». Очень длинное и очень мрачное сочинение. Я еще могу себе представить, что этот роман поразил воображение моей русской супруги, но чтобы солидный, великовозрастный англичанин… Согласитесь, есть тут что-то странное. Он полностью олицетворил себя с отвратительнейшим, жалким персонажем по имени Смердяков.

— Яков Смерд?

— Да, мой друг, да, еще раз прошу меня простить. Это тоже выдумка Элизабет. Равно как и фамилия Блэкклинер. Этакий полунамек на русское название романа[1]. Впрочем, сейчас легко говорить об этих филологических играх, а сэр Оливер между тем мертв.

— Но вы же не могли знать, что он может так вжиться в чужую судьбу! Скажу больше, он был нездоров. Он все равно свел бы счеты с жизнью. Ваши деньги здесь ни при чем!

— Я всего лишь не хотел, чтобы господа актеры обнаружили их у меня раньше времени? Они были так озлоблены, что не остановились бы и перед самым вульгарным обыском. Да! Я хотел сначала убедиться, что с Элизабет все в порядке?

— Вы рассуждали вполне логично.

— Да! Но я мог отдать деньги вам!

— Меня тоже могли обыскать.

— Я мог засунуть за какую-нибудь картину, запихнуть между книгами. Почему я положил их ему под подушку?! Почему?!

Ватсон нахмурился и поглядел в свой саквояж. Там лежал заранее снаряженный шприц.

Холмс, не глядя на него, усмехнулся.

— Не бойтесь Ватсон, успокаивающее не понадобится. Налейте лучше виски.

Доктор с удовольствием выполнил просьбу. Холмс приподнялся на локте и взял рюмку двумя пальцами.

— Представляю, как страдал наш старик. Ведь мне, представьте, стало известно, что отец сэра Оливера Джон Уиллогби закончил жизнь при странных обстоятельствах. Существовало даже подозрение, что он был убит. Ходили слухи, что тут замешан кое-кто из родственников.

— Вот как?!

— Трудно что-то утверждать, но не исключено, что сэр Оливер жил все эти годы в атмосфере кошмарных семейных воспоминаний, и наша невинная забава послужила лишь катализатором его поступка.

— Вы хотите сказать, что на сердце сэра Оливера лежал старый тяжкий грех?

Холмс задумчиво отхлебнул из бокала.

— Не думаю, что именно это я хочу сказать. Сэр Оливер подчинился требованию сюжета, в который уверовал. Меня занимает другое: почему я пошел на поводу у чужого замысла? Ведь только этим можно объяснить мою выходку с деньгами. Но ведь я к тому времени не читал романа!

— Да, я знаю, романов вы не читаете.

— Этот пришлось.

— Утверждают, Холмс, что это великое произведение.

— Но не до такой же степени!

ОБ АВТОРАХ

ЛАБИРИНТ

Черная свеча в магических практиках используется в основном для причинения вреда — порчи, проклятий и фатально вечного безденежья; это символ, несущий устрашающую эмоциональную нагрузку. «Избегать суеверий — суеверие», — говаривал британский философ-рационалист Фрэнсис Бэкон. Он, конечно, подразумевал, что чураться любого упоминания о необъяснимых явлениях и возможностях человека так же смешно, как менять свои планы, встретив на дороге женщину с пустым ведром. Роман Алены Скрипкиной «Черная свеча», однако, не строится только на пугающих и заманчивых описаниях оккультных практик. Хотя натуральная ведьма, которую мы встречаем в прологе, старуха-колдунья, что получила свои способности от некой предшественницы, и, чувствуя неминуемую скорую встречу со своим адским патроном, ищет себе преемницу, будоражит воображение. Однако в литературе все потустороннее должно иметь четкое сюжетное обоснование, подкрепленное строгостью конструкции. Идеальный пример произведения такого рода — «Мастер и Маргарита» Михаила Булгакова, в котором сбалансированность «виртуальности», реальности и религиозных мотивов завораживает сама по себе, даже если отвлечься от сюжетных линий и фабульных каламбуров.

В романе Алены Скрипкиной мистическое сбалансировано не с сатирическим, но, скорее, с эмпирическим высказыванием повседневного опыта. Детективный сюжет развернут вокруг наркотического средства, что изобрели два химика, этот препарат опаснее всех, что уже известны — он очень дешев в изготовлении, и привыкает к нему жертва почти мгновенно. Провинциалка Марьяна, потерпевшая неудачу в Москве на поприще эстрадного искусства, обманутая в лучших чувствах к приятному молодому человеку, оказавшемуся альфонсом, словно Катерина Островского, бросается в пучину явно подозрительной и даже криминальной истории. Марьяна становится женой организатора преступного сообщества, кавказца, который, однако, не смог уберечься от посягательств подельников.

Марьяна постоянно принимает желаемое за действительное, и потому ей кажется, что мир соткан из лжи. Ее любимый оказывается парнем на содержании у богатой дамы, основательный содержатель гостиницы — пауком, соткавшим преступную сеть, душевная подруга — мстительной стервой, обаятельный и интеллектуальный химик — разработчиком отравы. Героиня блуждает по лабиринту разочарований, заводящим ее во все боле безысходные тупики… Мотив предательства виден и в едва намеченной, но исчерпывающей для сюжета биографической линии старухи-колдуньи. Она и с нечистым-то спуталась потому, что ее суженый увлекся другой. И что же тут остается делать, как не наслать на обоих смертельную порчу. Однако и сама колдунья до поры не понимает, насколько опасен ее дар. Бессознательно связав скользящий узел на кнуте пастуха, бывшего своего кавалера, она узнает, что тот повесился, и только тогда понимает, что может влиять на владельцев вещей, попавших в ее руки…

Во сне Марьяна упорно обходит запутанные, возникающие ниоткуда лабиринты, которых, не должно быть вокруг сельского дома старухи и внутри него. Но есть и сильная метафора противоположного свойства: яркий свет, что проходит через оконные проемы разрушенной церкви, которую едва начали реставрировать, оживляет поблекшие фрески, словно освещая путь к надежде.

В этом тексте кругом волшебство. Воображаемые, видимые во сне руины и лабиринты, в реальности оказываются для Марьяны вполне осязаемой зеркальной, но глухой стеной, чередой преград на пути к заслуженному счастью. Богатство деталей и точность характеров рождают почти настоящую зрелищность, к приятным интуитивным прозрениям сюжета добавляется весомая, изощренная выстроенность. Через весь текст проходит вечный мотив пушкинской старухи-графини, а от доктора Фауста Гёте, — обреченность сделки с дьяволом, которого не переиграть. Но у Марьяны, в отличие от менее удачливой подруги, хватает нравственных сил отказаться от соблазна.

За чтением романа Алены Скрипкиной возникает чувство, будто перед тобой чей-то личный дневник, таинственная рукопись, найденная в ящике купленного по случаю комода.

КОНЕЧНО, ДОСТОЕВСКИЙ

Иногда случается, что книгу хочется перечитать еще