по часам, Эшвилл раз в месяц устраивает эти подхалимнеческие мероприятия. Сегодняшний кандидат, чью сияющую белизной задницу должна расцеловать элита Нортсайда, — новый окружной прокурор, который, по слухам, еще более коррумпирован, чем отбросы, которых он поклялся упечь за решетку. Меня тошнит от необходимости надевать фальшивую улыбку вместе с этим дурацким смокингом только потому, что присутствие моей семьи на этих богомерзких мероприятиях всегда обязательно. Моя кожа покрывается мурашками от отвращения с каждой секундой, что мне приходится терпеть этот фарс, но, к несчастью, моя мать содрала бы с меня шкуру, посмей я сбежать пораньше.

Не хочется это признавать, но иногда я жалею, что не могу быть больше похожим на Мередит. Она всегда знает, как себя вести в таких случаях. Но, опять же, вероятно, поэтому она и мамина любимица. Будь здесь Линкольн, он бы хотя бы развлек меня, и мне не захотелось бы разбить голову о стену от смертельной скуки. Но мой взгляд падает на столик его родителей, где Кеннеди сидит очень близко к Тедди, и я понимаю, почему он предпочел не приходить сегодня.

Даже самый крепкий желудок не выдержит такого зрелища.

Как только заканчивается ужин из четырех блюд — я едва притронулся к еде с тем гребаным видом, что открывался передо мной, — все поднимаются с мест, чтобы пообщаться. Я воспринимаю это как шанс глотнуть свежего воздуха. Он мне, черт возьми, позарез нужен, ведь то, чем я дышал последние два часа, было таким же спертым, как и разговоры, которые мне пришлось слушать.

Проходя через двери клуба, я усмехаюсь, увидев, что Темный Принц уже здесь и тайком курит.

— Если Прайс застукает тебя с сигаретой, он заставит тебя проглотить ее.

— Пусть этот мудак идет к черту, — парирует он, выпуская кольца дыма в воздух.

— Эти штуки тебя убьют, знаешь ли? — читаю я нотацию, не в силах понять, как кто-то может добровольно травить свое тело такой гадостью. Но, опять же, мы говорим об Истоне. Он никогда особо не ценил свою жизнь.

— Пощади меня от нравоучений. Мне их и от Финна хватает.

— Кстати, где Уокер? Я не видел его весь вечер.

— На тренировке по футболу.

Счастливый ублюдок.

— Может, и мне стоит заняться футболом, если это значит, что больше не придется посещать эти мероприятия.

— Словно ты когда-нибудь рискнешь повредить свое личико, — усмехается Истон.

— Верно. Было бы чертовым позором испортить такое совершенство.

— Самовлюбленный мудак, — подкалывает Истон, запрокидывая голову и выпуская в ночное небо идеальные серые кольца дыма.

Звук каблуков, приближающихся к нам, заставляет нас обоих одновременно обернуться, чтобы увидеть, кто еще решил, что с него хватит праздной толпы внутри. Кеннеди дергает за резинку, сковывающую ее светлые волосы в пучок, и ругается себе под нос, когда наконец высвобождает их.

— В чем дело, Кен? Не слишком хорошо проводишь время со своим спутником?

Она бросает на меня испепеляющий взгляд, пытаясь распутать свои золотые пряди.

— Заткнись, Кольт. Сегодня я не в настроении иметь с тобой дело.

— Ай, — я прижимаю ладонь к груди. — Разве можно так разговаривать с твоим любимым будущим кузеном? Судя по тому, что твой отец рассказал всем, у кого есть уши, вы с Тедди уже помолвлены, а не просто мутите.

— Во-первых, мы не мутим. А во-вторых, мой отец любит преувеличивать. Так было всегда.

— Но вы с ним вместе? — напрямик спрашивает Истон, никогда не отличавшийся умением ходить вокруг да около.

— Ага, наверное, да, — уныло выдыхает она, сдаваясь в попытках укротить свои волосы.

— Не сказать, что ты в восторге, — продолжает допытываться Истон, пытаясь выудить у нее подробности.

— Можем мы, пожалуйста, поговорить о чем-нибудь другом?! Прошу? Почему Линкольн не пришел сегодня?

— Спроси у своего парня. Уверен, он в курсе, — язвительно бросаю я.

До сих пор не укладывается в голове, как Кен, из всех людей, могла вообще выбрать этого подонком. И хуже всего — она сделала это сознательно, осознавая боль, которую это причинит Линкольну. Не так давно я думал, что мои чувства к Кен были такими же сильными, как у моего кузена. День, когда я осознал, что у меня была всего лишь детская влюбленность в девушку, которая и внимания на меня не обращала, стал и благословением, и чертовым грубым пробуждением. Потому что в тот же день я понял, что значит по-настоящему любить кого-то.

Любовь, настоящая любовь, — это то, что Линкольн испытывает к Кеннеди.

И из-за этого его жизнь отныне будет полна лишь горя и страданий.

В тот день я поклялся, что любовь никогда не вонзит в меня свои уродливые когти. По крайней мере, я сделаю для этого все возможное.

Когда нижняя губа Кеннеди начинает дрожать, а ее хрустально-голубые глаза смотрят в сторону — чтобы ни Ист, ни я не увидели в них стыда и муки, — это ощущается как удар под дых.

Черт.

Может, мне и не нравится факт, что она встречается с этим засранцем, но она все еще мой лучший друг. Когда кому-то из нас больно, это чувствуем все мы. Так было всегда. И сейчас ничего не изменилось, даже если она связалась с Тедди.

— Иди сюда, Кен, — мягко шепчу я, раскрывая для нее свои объятия.

Сначала она колеблется, но, увидев мою мягкую улыбку, показывающую, что я больше не зол, мгновенно приникает к моему плечу, позволяя обнять себя.

— Жизнь — отстой, — бормочет она.

— Истину глаголишь, дорогая, — произносит рядом Истон со своим богомерзким подражанием южному акценту.

Ее тело продолжает дрожать у меня на груди, и только по ее тихому всхлипу я понимаю, что она плачет.

— Ты плачешь, Кен? — спрашивает Ист, его серебристые глаза расширяются при виде этого.

Кен никогда не плачет.

Даже когда умерла ее мать, она не проронила ни слезинки. Она ненавидит выглядеть уязвимой в любой ситуации. Может, потому что выросла с нами, четырьмя парнями, как с лучшими друзьями, а может, это ее способ казаться сильной в нашей маленькой группе. Какой бы ни была ее причина, плакать для Кен — строжайшее табу. Но когда она поднимает голову, пытаясь стереть потеки туши с румяных щек, невозможно отрицать, что ей больно.

— Черт. Давай приведем тебя в порядок, пока кто-нибудь не увидел. Оставайся здесь, Ист. Если кто-то спросит, где мы, придумай что-нибудь.

— Понял.

Я прижимаю ее к себе, и мы возвращаемся внутрь. Вместо того, чтобы вести ее в общие туалеты на первом этаже, я поднимаю ее наверх, в приватный. Когда мы приближаемся к двери, она кладет руки мне на грудь, останавливая меня.