Дальнейшая высылка деловцов тоже шла туго. 24 апреля из Белева были присланы 79 чел. и 16 лош. Да 28 апреля и 4 мая из Одоева 8 чел., так что у Шишкина всего собралось 172 чел. и 32 лош., а в недосылке было 287 чел. и 59 лош.[627]

К половине мая Шишкин сделал завал на 17 верстах, оставив недосеченными только 3 версты, валя завал по тому месту, «где бывал старый завал». «А лес по засеке, – писал Шишкин, – середней, а инде мелок. А где лес мелок и редок, и туто я сек по двадцати по пяти сажен и болши. А захватывал старово лесу, чтобы засека была крепка». Посреди засечной дороги он поставил острожек 50 сажен в окружности, а в острожке башню дубовую с боями, выкопал ров вокруг острога и провел от башни два ряда надолоб. Укрепленные ворота были поставлены и с польской и с русской стороны. К ним Шишкин вел от острога тоже надолобы. «А подле тех ворот, писал воевода, ставлю другой острожек для воды, потому што пришло промеж тех острожков болота, а тута почел колодез делать. А окроме тово, инде воды нет около засеки, озер, и болот, и ржавцов, и всяких топких мест нет, а толка на засеке на речке Мошонке, где бывал завал лесной, и тот завал выжжен вдоль на полверсты, а поперег на сто сажен». Осматривавший засеку кн. И. А. Голицын приказал З. Шишкину вдоль выжженного завала повалить новый завал с русской стороны, оставляя «огорелой завал» с польской стороны. Шишкин полагал, что с этой работой он справится недели в три. Одновременно он приступил и к переписи подымовного ополчения[628]. Черкасский слал со своей стороны Шишкину обычные напоминания о раденье и поспешенье, сообщая, что им приняты меры к скорейшей высылке деловцов на Снецкую засеку, и давал наставления к устройству завала и острога. В виде предостережения Черкасский прибавлял: «слух носится, что иных засек воеводы посулы емлют, и мы, про то сыскав, тем учиним наказанье»[629].

«Слух» этот не был лишен основания и по отношению к самому Шишкину. 10 мая из Одоева ездил дозирать Снецкую засеку кн. Голицын. При его проезде посошные люди, работавшие у З. Шишкина, Ивашко Пронин с товарыщи, сто человек, били челом на Захарьева сына Ивана да на Захарьева человека Ромашка Титова «в продажах и налогах и в посулех». Голицын допросил Ивана Шишкина и Ромашку и послал их расспросные речи на Тулу.

«А не сыскивал я, – прибавлял Голицын, – тех дел и засечных порух потому, что мая в 13 день по государеву указу и по твоей отписке тех засек мне ведать не велено, а велено ту Сняцкую засеку ведать боярину и воеводе Ивану Петровичу Шереметеву».

«Великая налога и продажа» от Ивана Шишкина и Ромашки были следствием того, что челобитчики не пожелали заплатать им по алтыну с человека. «А которые де посошные люди преж сево на засеке делали, – жаловались деловцы, – и они з засеки посошных людей спускали и толстова деревья в вал сечь не велели, а давали де от тово Захарьеву сыну Шишкина и человеку ево Рамашку по алтыну с человека, а збирал те деньги на Захарьева сына Шишкина одоевец сын боярской Яков Гололобов, и они де их з дела от засеки спущали и легость им чинили. А ныне де к ним к посошным людем приставил пристава одоевца сына боярскова Якова Гололобова, и тот де сын боярской заставливает их сечь толстова деревья и покою им не дает ни в день ни в ночь, велит работать безпрестанно». На допросе у Голицына Я. Гололобов показал, что «он посошным людем такие речи про алтыны говорил по веленью Захарьева сына Шишкина Ивана, а преж де сево Захарьев сын Шишкина и человек ево Ромашка с посошных людей по алтыну имал и им лгочивал, а по веленью ль отца своево или собою – тово он не ведает». «А Захарьев сын Иван, – продолжала отписка Голицына, – к государю (п. т.) вину свою принес, а в роспросе сказал: по алтыну он с посошных людей з десети человек взял, а с чьих крестьян и с ково имянем взял, и он тово не упомнить, а отец де ево Захарей про то не ведает, а что де человек отца ево Ромашко Титов с посошных людей имал, и то де скажет человек ево Ромашко». Ромашко заперся: сам он денег с посошных людей не брал, а о том, брали ли Шишкины, Захарий и Иван, не знает, «в том он шлетца на всех посошных людей, которые были на засеке». Ивана Шишкина и Ромашку Голицын дал на статную поруку, но в дело вмешиваться не стал вследствие указа о подчинении Снецкой засеки Шереметеву[630].

Голицын работами на звене Шишкина остался недоволен и отписал Черкасскому: «он Захарей болен и дряхл, з государево засечное дело ево Захарья ныне за болезнью не стало, не токмо в приход воинских людей. А сказал нам, что он, Захарей, болен и дряхл от ран»[631]. Соответствующее уведомление Голицыным было отправлено и в Разряд[632]. Из Разряда отвечали разрешением заменить Шишкина «дворянином добрым» и указывали, чтобы Голицын впредь обращался с запросами на Тулу к Черкасскому[633].

Между тем Шишкин продолжал устраивать свою засеку при помощи подходивших к нему деловцов. 23 мая к нему из Белева подошли 5 чел. с 1 лош. да 3 мая 17 чел. с 4 лош. с вотчин Свинского монастыря. Шишкин жаловался на Тулу, что у него нет головы и сторожей, так как сторожа от него сбежали и стеречь засеку некому. Сбежал от Шишкина и дьячок Пронка Сычев, присланный к нему из Одоева, – тогда некому стало и писать. Не было у Шишкина и бумаги: «дано мне, писал воевода, с Москвы три дести, и та изошла, а здеся бумаги не добудешь». Перепись подымовных людей к засеке Шишкин продолжал. На Туле положили такую резолюцию: «Отписать к нему: то он учинил добро, что засечным делом поспешил, а вперед бы нетчиком велел делать в прибавку вал в шприцу столько ж дней, сколько довелось делать тем, которые не бегали. Бумаги послать десть, а о нетчикех и о сторожах и о дьячке к воеводам писать о высылке с пристрастием»[634].

Шишкин жалуется на недостаток деловцов и в половине июня: 12 июня от него сбежали и деловцы Свинского монастыря. Указывает он по-прежнему и на отсутствие у него