— Вы настоящий дворянин, честный и благородный.

Добрятников обнял меня, как сына, и поцеловал в обе щеки.

— Благослови вас Бог!

Прощание ещё немного затянулось, пока рыжие отец и мать шептались о чем-то с дочерью. Наконец мы все погрузились, оставили Добрятникова махать платочком нам вслед, и поехали.

Ксюшка сидела грустная и вздыхала, глядя на Диего напротив.

— Не надо печалиться, — шепнул я ей, — рядом будет сестра, и к родителям каждые выходные сможешь ездить.

— Да нет, — она вздохнула ещё горше, — это ведь детство кончилось. Теперь учиться надо и баловаться нельзя.

Я улыбнулся.

— Мне тоже скучно быть всё время взрослым. Давай мы с тобой вместе баловаться будем? Когда никто не видит.

Она часто закивала, сразу повеселев. Кинула взгляд на Диего, сидящую с закрытыми глазами, и спросила у меня, тоже шёпотом:

— А тётя всегда такая строгая? Она сильно ругается?

Ответить я не успел. Испанка открыла глаза и сказала:

— Я всё слышу. Да, я очень строгая.

— Очень-очень или просто очень?

— Очень-очень-очень.

— Хорошо, — рыжая девчонка заулыбалась. — А вы знаете, что девочек розгами нельзя пороть?

— Кто тебе сказал?

— Марья Алексевна. Она мне обещала, что только в угол поставит, если я шалить буду.

Диего закатила глаза и выругалась на испанском. Ксюшка довольно зажмурилась, устроилась на сиденье поудобнее и стала тихонько что-то рассказывать кукле.

Уже перед Злобино я разглядел за окном экипажа белые хлопья. Снег! Давненько я не видел настоящей русской зимы. Ксюшка и Диего спали, так что снег падал для меня одного. Я смотрел на летящие снежинки и чувствовал — у меня зима точно скучной не будет.

Конец второго тома.