и локти. Бойцы похохатывали, уже предвкушая потеху. Капрал же нарочито медленно принялся поддёргивать рукава мундира. Но развлечению помешал командный голос, лязгнувший орудийным затвором:

— Отставить!

Капрал скорчил недовольную мину, однако быстро привёл в порядок форму и вытянулся во фрунт перед сравнительно молодым лейтенантом. Тот был типичным аристократом в идеально отутюженном мундире и брюках, о стрелки на которых можно порезаться. Даже тонкие усики по неистребимой моде молодых офицеров от аспиранта[25] до капитана или команданта. Не хватало только стека или тонкой тросточки в левой руке.

— За твои шпионом уже пришли, — тише и спокойнее, однако всё так же с холодом в голосе заявил офицер, пропуская вперёд человека в недорогом костюме и шляпе-котелке в сопровождении двух ажанов.

Я заметил, что один из патрульных полицейских носит на руках чёрные перчатки из тонкой кожи. Да и лицо его мне показалось знакомым. Помнить бы ещё откуда. Правда, выражение мрачного торжества, написанное на лице ажана, явно не сулило мне ничего хорошего, так что знакомство мы свели, скорее всего, при не самых приятных обстоятельствах.

— Обыскать, — велел детектив, и тот самый ажан в чёрных перчатках грубо прошёлся по моим карманам, освободив их от бумажника, часов-луковицы, пистолета, носового платка и, конечно же, окровавленного кинжала.

— Альбийский, стало быть, шпиён-то, — глубокомысленно изрёк капрал, но тут же умолк под испепеляющим взглядом офицера.

— Орудие убийства с собой таскать, — удивился детектив, бережно заворачивая кинжал в платок, — для этого надо быть круглым идиотом. Мог бы и остаться в комнате, не пришлось бы нам на крышу карабкаться.

Я уже достаточно пришёл в себя и был вполне в состоянии ответить ему, однако знал железное правило задержанного. Молчать, ни при каких обстоятельствах не открывать рта, потому что каждое сказанное слово обязательно будет использовано против тебя.

— Молчаливый какой, — усмехнулся детектив. — В машину его — в участке поговорим по душам.

Хорошо хоть, сразу не пообещал через табак пропустить[26].

Солдаты отпустили меня, однако ажаны знали своё дело крепко. Я даже дёрнуться не успел бы, имей такое желание, как они подхватили меня под локти и повели к двери, ведущей на верхний этаж дома. Наверное, мой недруг в чёрных перчатках просто мечтал, чтобы я хотя бы немного рыпнулся, что можно принять за сопротивление, но я не доставил ему такого удовольствия. Шёл сам, на тычки никак не реагировал и, главное, молчал. Слишком хорошо я знаю повадки наших патрульных — любое неверное слово или жест они истолкуют так, чтобы хорошенько приложить тебя дубинкой по рёбрам.

Ажан всё же нашёл как меня достать. Когда садились в чёрный автомобиль, он крепко приложил меня о край крыши лицом. Боль взорвалась в голове трёхдюймовым снарядом, ноги подкосились, и патрульным пришлось приложить известные усилия, чтобы я не растянулся на тротуаре. Снова ударив, теперь уже о край дверцы, но не так сильно, как в первый раз, ажаны сунули-таки меня в салон. Тот, что в чёрных перчатках, пристроился с одного бока, второй подпёр с другого. Детектив уселся на переднее сидение.

Шофёр увидел мою окровавленную физиономию в зеркальце заднего вида и недовольно скривился.

— Дайте ему хоть платок, что ли, — сказал он.

— Много чести, — бросил в ответ ажан в чёрных перчатках. — Пара ссадин — всего делов-то.

— Предупреждаю, — равнодушно заявил шофёр, поворачивая ключ зажигания, — если он тут всё кровью своей зальёт, вы будете мне машину драить.

— Дайте ему платок, — распорядился детектив, даже не обернувшись к нам.

Конечно, кому хочется иметь проблемы с гаражом участка — в следующий раз ведь можно и пешком на задержание преступника отправиться.

Тот, что в перчатках, словно и не слышал слов детектива, и платком пришлось делиться второму.

Участок, куда меня привезли, ничем не отличался от всех прочих. Он занимал первые этажи высотки, имел свой вход, а от обнаглевших в последние месяцы анархистов его охраняли бойцы специального отряда полиции в кирасах поверх обычной формы и шлемах вроде тех, что носили штурмовики на фронте. На плечах у них висели крупнокалиберные дробовики. В общем, выглядели они грозно, ничего не скажешь, однако анархисту с бомбой за пазухой или в портфеле мало что могли противопоставить.

Ажаны снова не стали церемониться со мной, пока вытаскивали из автомобиля и вели прямиком в комнату допросов. Особенно старался тот, с чёрными перчатками на руках, второй же, скорее, не давал мне упасть. То ли ажан был не сторонником лишнего насилия над задержанным, то ли его товарищ в чёрных перчатках перешёл некую границу, однако поглядывал тот на второго патрульного с явным неодобрением.

В комнате для допросов меня усадили на стул, прикрученный к полу, и зачем-то надели наручники. Как будто по дороге я сбежать не мог, а теперь, находясь посреди полицейского участка, стал вдруг представлять опасность.

— Выйди, — велел ажан в чёрных перчатках второму, — мне с этим субчиком потолковать надо с глазу на глаз.

— Не переусердствуй только, — бросил тот, шагая к двери. — Офицер Тибо быстро бумажки на него оформит.

— Да ты не бойся, — усмехнулся ажан, — я его и пальцем не трону без команды. Мне именно что потолковать надо.

— Ну, давай-давай, — кивнул второй ажан, открывая дверь, — толкуй, да не увлекайся.

Он явно не поверил заверениям товарища.

— Не помнишь меня, поди, — скривил губы в ухмылке полицейский. — А я тебя сразу срисовал, приятель. У тебя таких, как я, походя обиженных, не один десяток, верно? Но не повезло тебе со мной снова свидеться. — Он стянул с пальцев печатки — под ними кисти рук его были покрыты уродливыми следами ожогов.

Это было как молния, как быстрые, резкие, словно винтовочные выстрелы, хлопки в ушах. Я вспомнил эти руки, вспомнил ажана, швырнувшего на асфальт перчатки, вспомнил автомобиль секретаря астрийского консульства.

Вот оно! Вот! Но — что дальше? Что?

— Нет, не помню, — оказывается, я произнёс эти слова вслух, чем немало удивил ажана. — Ничего не помню…

— Это ничего, приятель, — пообещал мне патрульный, — ты не бойся, мы тебе память вернём. Здесь и не таким возвращали. Особенно после доброй порции табачку.

— Отставить, — раздался от двери голос детектива, которого, как я теперь знал, звали Тибо. — Никакого табака без моего приказа. Вам всё понятно, ажан?

Натягивающий обратно чёрные перчатки патрульный согласно кивнул, но сразу видно, без особого энтузиазма. Очень ему хотелось пропустить меня через табак, а уж после говорить.

— Давайте для протокола, — сел напротив меня детектив Тибо. — Ажан, вы пишмашинкой владеете? — Тот кивнул. — Будете вести протокол, не хочу сюда привлекать лишние уши.

Мой недруг уселся за