будет удобнее. — Принц кивком указал на свою палатку.

— А ты куда? — спросила Кестрель.

Рошар пожал плечами.

— Арину это не понравится.

— Мне плевать, — отрезал принц, а потом вдруг торопливо добавил: — Я предложил носилки без задней мысли и скрытых смыслов. Не все общаются шифрами. Я просто хочу, чтобы он поправился.

Помедлив, Кестрель ответила:

— Мне кажется, ему уже лучше.

Весь день она следила за Арином. К вечеру его лицо осунулось, но скорее от усталости, чем от боли. Он легко держался в седле и улыбался, когда ловил взгляды, которые бросала на него Кестрель. И ее тревога немного стихла.

Но не исчезла. Поэтому, едва Рошар оставил ее одну, Кестрель обошла весь лагерь. Пальцы сами сжались в кулаки, когда небо цвета индиго стало черным. Пришлось вернуться в палатку и зажечь лампу. Кестрель потерла руки, словно пытаясь согреть их, и уставилась на тлеющий фитиль. Она хотела поставить отметку, дождаться, уровень масла опустится до нее, и снова отправляться на поиски. Но не успел фитиль толком разгореться, как она уже схватила лампу, спеша к выходу из палатки, и… врезалась в Арина, который как раз в эту секунду шагнул внутрь.

Кестрель ахнула:

— Где ты был?

Он пригладил мокрые волосы, покосился на свою влажную рубашку. От него пахло мылом.

— Да вот…

— Ванны принимал?!

— Неподходящее слово для купания в ледяном ручье.

— В темноте?

— Луна светит.

— Я уже хотела идти за Рошаром, чтобы он помог мне тебя отыскать.

— А, я его встретил. Он весьма… настойчиво направил меня сюда. — Арин приподнял брови, показывая, что впечатлен. — В весьма затейливых выражениях.

Кестрель вдруг заметила, что стоит слишком близко. Лампа в ее руках отбрасывала золотистые блики на лицо Арина и на потолок палатки. Мерцающий огонек излучал едва ощутимое тепло. Кестрель отступила на шаг. Арин коснулся ее пальцев, стиснувших лампу.

— Ну же, не сжимай так руки. Что случилось? Вы с Рошаром оба как будто злитесь. А я всего-то получил рукоятью меча по голове.

— И уснул. И поехал верхом. И ушел принимать ванны.

— Ну не мог же я ходить в грязи.

Кестрель отвернулась, подошла к столу и с громким стуком опустила на него лампу Арин последовал за ней.

— Я не знаю, как убедить тебя, что со мной все в порядке.

Кестрель не оборачивалась. Что-то больно царапало горло, рвалось наружу.

— Мне повезло, — сказал Арин, — у меня есть ты. И крепкий череп. И покровительство бога.

— Будь проклят твой бог!

Арин схватил ее за руку повыше локтя. Кестрель повернулась. От шутливого тона не осталось и следа. Его широко раскрытые глаза смотрели испуганно.

— Не говори так.

— Почему? Я могу говорить все что угодно. Только самого важного сказать не могу.

— Кестрель, возьми свои слова обратно. Не оскорбляй его.

— Твой бог подвергает тебя опасности.

— Он меня защищает.

— Ты для него игрушка.

— Неправда! Он любит меня.

В тот миг Арин показался ей таким одиноким. Он напоминал паруса, наполненные ветром — и в то же время пустые. Кестрель поняла, что завидует богу смерти. Этот внезапный приступ ревности стиснул ей горло, не давая вдохнуть.

— Это правда, — настойчиво добавил Арин.

Кестрель осознала, что не на шутку расстроила его. Арин боялся нигде больше не найти любви, потому любовь его бога была особенно важна для него. Ее гнев растаял.

— Извини меня. Извини. Прошу у тебя прощения. И у него тоже.

Арин отпустил ее. На его лице отразилось облегчение.

— На самом деле я не на бога злюсь, — призналась Кестрель. — И не на тебя.

Он в недоумении наморщил лоб.

— Ну ладно, на тебя злюсь немного. — Кестрель ласково стукнула его по груди, а потом положила ладонь на сердце. Арин замер. — Почему ты совсем о себе не заботишься?

Он молчал. Кончиком большого пальца она коснулась ямочки у него над ключицей. Пульс подскочил, в ответ ее сердце тоже забилось чаще. Оно трепетало, словно птенец, рвущийся из рук, и Кестрель испугалась, что уже не сможет его поймать, запереть в безопасном месте. Но она и не хотела больше ничего прятать.

— Почему ты не замечаешь, как дорог людям? — спросила она и потом добавила: — Ты дорог мне.

— Я знаю, но… — Арин вгляделся в лицо Кестрель. — Это обычное дело — дорожить другом.

— Ты для меня не просто друг.

— Тогда, на поле битвы, ты осталась со мной…

— Конечно.

— У тебя очень развито чувство долга. Ты всегда придерживалась принципов чести. Мне кажется, ты вообразила, будто чем-то мне обязана.

— Я осталась, потому что я люблю тебя.

Арин вздрогнул и отвел взгляд.

— Ты это не всерьез.

— Всерьез.

Ночная тьма словно еще сильнее сгустилась вокруг палатки. От лампы пахло горячим маслом. Казалось, что Арин наконец открывается. Он коснулся руки Кестрель, прижатой к его груди. Легкое, едва ощутимое, робкое прикосновение. Но Кестрель чувствовала, как Арина постепенно наполняет уверенность, — его пальцы скользнули по запястью, предплечью.

Казалось, все звуки стихли, когда он коснулся ее губ. Она распустила завязки на его рубашке и провела ладонью по коже. Арин взялся за ее кожаный поясок, на секунду сжав пальцы, прошептал что-то в губы и убрал руки. Зашуршал лен: Арин стянул рубашку через голову, задевая покатый полоток палатки, будто ища опору. Ребра были забинтованы. На теле виднелись шрамы: и старые, некрасиво зарубцевавшиеся, и совсем недавние, еще розовые, свежие. Плечи испещрили бледные борозды, похожие на следы от когтей. Любопытство заставило Кестрель потрогать их. Арин закусил губу.

— Больно?

— Нет.

— Что это за следы? Откуда?

— Я расскажу, — пообещал он. — Как-нибудь потом.

Его рука заскользила по ее рубашке, такой же, как у Арина, — восточного кроя, без воротничка. Арин потер пальцами истершуюся местами ткань, а потом распахнул рубашку. Кестрель показалось, будто весь мир вдруг задрожал, точно капелька воды на кончике булавки.

— Кестрель… Я никогда…

Она прошептала, что для нее это тоже ново. Последовала длинная пауза.

— Ты уверена, что хочешь…

— Да.

— Потому что…

— Арин.

— Может, ты…

— Арин.

Кестрель рассмеялась, и он не мог не ответить тем же. Они уже добрались до кровати. Слов больше не было. Наверное, они остались на земляном полу, спрятались среди сброшенной одежды, свернулись в клубочек там, где упал расстегнутый пояс Кестрель. Может, потом слова вновь соберутся в единое целое, оживут, обретут смысл. Но сейчас они не нужны. Сейчас все обратилось в прикосновения, вкусы и звуки.

Их тела соединились, и Кестрель порадовалась тому, что лампа по-прежнему горит на столе, придавая коже Арина слабое сияние. Кестрель не отводила взгляда от бликов, плясавших на его влажных