Тело Бориса Георгиевича Кабанова решили отправить в Томск, чтобы брат похоронил его так, как посчитает нужным. Самого момента отправки мы уже не застанем, поэтому вечером первого дня устроили небольшое прощание.

Простой сосновый гроб, больше похожий на оружейный ящик, выставили на сдвинутых столах в столовой казармы. Рядом поначалу собрался только самый близкий круг — те, кто хорошо знали Боцмана ещё по институту. Варя, Полиньяк, Лебедева, Коржинская и еще двое исследователей, мы с Радой, Путилин. Местный священник провёл короткую службу и удалился — ни сам покойный, ни собравшиеся не были особо набожными.

Тяжелый был момент. Мы с Боцманом довольно сдружились за время подготовки к экспедиции. Да и вообще, он был одним из тех людей, что связывал экспедицию с той, старой жизнью.

— До сих пор помню день нашего знакомства на первом занятии по Основам выживания и ориентирования на местности, — сквозь ком в горле сказал я. — Уже тогда он показался мне человеком незаурядным. Строгий, суровый, не брезгующий крепким словцом. Но в то же время справедливый, честный, смелый. Для меня вы были образцом настоящего солдата.

Варя тоже хотела что-то сказать, но лишь шумно всхлипнула. Рада и вовсе всё это время стояла, уткнувшись мне лицом в грудь.

— Многие коллеги считали вас грубым солдафоном, — утираясь изящным кружевным платком, сказала Коржинская. — Но я всегда видела в вас… заботу. Это главное для хорошего педагога. Вы стремились передать студентам свой опыт, свои знания. Чтобы уберечь их, помочь лучше справляться с опасностями тайги… Нам будет очень не хватать вас, Борис Георгиевич.

— А для меня вы всегда были настоящим героем, мсье, — сказал Полиньяк, безуспешно пытаясь унять дрожащую губу. Замолк, боясь, что тоже расплачется.

— И умерли, как герой, — добавил Путилин, тяжело опираясь на костыль. — Отдали жизнь за других. Я никогда этого не забуду.

Вокруг нас тем временем собиралось всё больше народу. Мы никого не звали специально, но кажется, в тот день все члены отряда, а также многие из обитателей крепости подошли попрощаться с Кабановым. Вместо похорон мы запечатали гроб и отнесли его в пакгауз, в котором уже собирался обоз с беженцами, готовящийся отправиться на запад. Таких, на моё удивление, набралось не очень-то много. Основная часть местных вернулась к своим домам.

Ещё в эти дни мы провели небольшой рейд по окрестным деревням. Результаты его были довольно печальными. Пока часть орды Стылых осаждала острог, а другая часть пыталась пробиться в Ин-Хазыр, ещё один отряд прошёлся по всем людским поселениям, выгребая оттуда остатки людей. Даже самое большое село — Туталы — где должно было оставаться несколько десятков человек, опустело полностью. Судя по всему, уцелевшие поначалу пытались укрыться в местной церкви, но Стылые и туда прорвались, начисто выломав двери и устроив внутри погром.

Всё это наводило на размышления. Было похоже, что Алтана, или, как её назвали чулымцы, Ёлпынг-Най, Ледяная дева, старалась действовать очень быстро. Главной из её целей, конечно, был Ин-Хазыр. Правда, сейчас мы уже сомневались, что она стремилась просто укоренить там Резонатор. Там действительно было мощное место силы за счет залегающих под землёй эмберитовых жил. Но, сдаётся мне, ещё больший интерес представляло само священное древо. Может, она и его пыталась каким-то образом обратить в свою сторону — как это у неё вышло с Золотой бабой?

Ну, а насчет осады Тегульдета и набегов на все окрестные деревни сомнений не было — это была одна большая облава. Стылых интересовало одно — живые люди. Материал для новых солдат. И если бы у Ёлпынг-Най всё получилось — она бы за пару дней увеличила свою армию вдвое.

Однако она напоролась на нас и вынуждена была бежать с остатками своего изрядно потрёпанного войска. Под Тегульдетом она потеряла процентов семьдесят бойцов, не меньше. Включая самых ценных — магов, пуляющих ледяными кометами, Псаря, повелевающего войхулами, и трехметрового переростка, которого мы между собой уже окрестили Голиафом. Возле Ин-Хазыра её потери были сильно меньше. Когда я разбил Резонатор, орда спешно отступила. Сейчас общая численность Стылых, по нашим прикидкам — сотен семь-восемь, а то и больше. Всё ещё очень серьёзная сила. Правда, в основном это простая низкоранговая пехота. И без Резонатора уже не настолько сплочённая.

Я по несколько раз в день вылетал на разведку, расставляя новые Очи. Но не обнаружил ни единого признака того, что хоть небольшой отряд Стылых остался в окрестностях. Всё указывало на то, что орда отступила куда-то на восток вдоль русла Чулыма. Как раз туда, куда и мы направлялись. К Ачинскому острогу.

Среди трупов Стылых, которых мы тоже в эти дни хоронили, сжигая в глубоких ямах, были десятки особей, одетых в форменные осенние шинели с шевронами Ачинска. Сомнений уже не осталось — Ачинский острог тоже подвергся нападению, причем гораздо раньше Тегульдета. Однако в Томске об этом — ни сном, ни духом. И в обычное-то время связь с дальними укреплениями держалась на конных гонцах, как в старину. А уж в последние месяцы, когда руководство губернии сменилось, а на западе разразилась война, всем и вовсе стало не до того.

Похоже, что с этой проблемой тоже придётся разбираться нам. Даже подкрепления из Томска дожидаться нет смысла — его придётся оставить в Тегульдете, потому что он сейчас почти оголён. Караван с припасами, который мы сопровождали, тоже решили оставить здесь почти полностью, реквизировав часть груза в свою пользу.

Сама Священная Дружина тоже понесла серьёзные потери — в отряде осталось чуть меньше сотни человек. Однако это был не повод отказываться от дальнейшей экспедиции — наш поход ещё толком и не начался. Для того, чтобы объявить о дальнейших планах и воодушевить людей, Путилин объявил общий сбор Дружины на плацу рядом с ковчегами — там как раз хватало места, чтобы всем разместиться, а с верхней палубы одного из ковчегов удобно было вещать, как с трибуны.

Сбор был назначен на полдень, однако время уже подходило, а статский советник по-прежнему сидел в салоне «Николая Чудотворца», допивая травяной чай и глядя в иллюминатор. Он был так погружён в свои мысли, что даже не заметил, как я сел напротив.

— Как вы, Аркадий Францевич? У нас за эти дни даже не было возможности толком поговорить…

Он встрепенулся, кивнул мне. Бледные обветренные губы растянулись в подобии улыбки. Путилин сильно сдал за эту неделю — будто постарел на несколько лет. Ещё и получил