— Ненавижу тебя, — вырвалось у меня случайно, когда старые обиды снова взяли верх.

В тишине мои слова звучали слишком резко и жестко. Слишком больно.

Для меня самой.

— Знаю. — Карстен тихо заулыбался, не отводя глаз от темного переулка. Опустил голову вниз, чтобы скрыть улыбку и я заметила, что стал улыбаться еще шире.

— И это все? — с языка срывается смешок и я заикаюсь.

Я все также смотрела на него, но на глаза уже наворачивались слезы. Здесь, рядом с ним, все напоминало о том, что было давным давно. Передо мной проплывали те моменты, которые мы должны были разделить, но так и не разделили. Их было столько, что от этого становилось только больнее.

В голове хаос, тысячи вопросов, но ответ был один: я никогда не смогу его простить. Эта мысль жгла, отравляла. Но если... Если каким-то чудом я смогу, то как?

Предательство прощать нельзя.

…но, а если слишком сильно любишь?

Даже если слишком сильно любишь. Это все пройдет.

Карстен почувствовал мой взгляд и медленно обернулся. Ни одна эмоция никак не затронула его бесстрастную физиономию. Его лицо, казалось, никогда и не знало других эмоций, кроме безразличия. Почему-то это заставило меня невесело, но улыбнуться. Раньше ведь я видела его улыбку, потом что-то изменилось.

Я растерянно пробежала взглядом по его волосам, лицу, потом по одежде, задержалась на руках, где на костяшках было видно несильные царапины с кровью. Я оглядела его с головы до ног, и лишь после этого только осмелилась встретиться с ним взглядом, хотя понимала, что этого контакта нужно как можно чаще избегать.

Говорят, глаза способны говорить за людей. И я так всегда боялась, что они наговорят ему много глупостей, особенно спустя столько лет…

— Что? Слишком сильно изменилась? — со смешком срывается с моего пьяного языка, который чувствует больше самовольности чем когда-либо рядом с ним.

«Рядом с ним можно», — говорит мне мое подсознание, и я не чувствую вины, злобы, сожаления за это. Это я. И мне можно быть такой с ним.

— Сильно, — ответил Карстен серьезно, глядя мне в глаза.

Его опустевший взгляд немного меня испугал.

— Что конкретно?

— Все, — говорит он. — Глаза особенно.

— Глаза? — Я хмурю брови. — Почему? Что с ними не так?

Меня это сильно удивило. Я не считала, что вообще как-то изменилась после наших встреч. Подросла может немного мозгами, стала мудрее, как женщина, может быть потеряла пару сантиметров в талии, а так явных изменений во мне не произошло — я думала… А он говорит: глаза.

— Пустые какие-то. Не живые. — Он в странном презрении щурит глаза. Мне становится не по себе. Ощущение, как будто бы он может что-то знать...

А он и так знает про меня практически уже все.

— Как знаешь. Со стороны наверное виднее. У тебя, знаешь ли, тоже не лучше, — торопливо заканчиваю я, и как можно быстрее разрываю наш зрительный контакт, отворачиваясь, пытаясь спрятаться от его взгляда, от себя, от всего этого.

Глаза. Неужели в них можно увидеть все? Он как-то видит меня насквозь, а я не понимаю как. На душе стало как-то гадко, но в то же время тепло, нежно… Будто бы мне приятно от того, что он это заметил.

— Как думаешь, почему у нас с тобой ничего не вышло?

Меня словно парализовало. Словно… насовсем. Не вдохнуть, не пошевелиться… Шок на моем лице не могла скрыть никакая косметика или глуповатая улыбка. Я была растеряна, потрясена и полностью сбита столку. Мой мир остановился. Веки обожгло подступившими слезами, а я все равно не верила своим ушам, думая, что мне послышалось… Он… он сам об этом заговорил. О нас. Сам. Опять. А что сказать на это? С чего начать? Не начну же я с того, какой он подлец, что оставил меня…

— Возможно… — я не могла связать и двух слов в своей голове. Карстен молча смотрел на меня и ждал, когда я соберусь мыслями, как будто бы уже предвидел мою реакцию. — Мы были молоды, — произнесла я с небольшой неуверенностью. — Глупы. И, возможно, в нашем понимании крепкая любовь приравнивалась только к сексу... — голос не дрожит. Это меня обрадовало и придало еще больше уверенности для следующих слов: — Который после тебе поднадоел.

Я с упреком глянула на него и тут же отвернулась, почувствовав, как злость на меня нахлынула с новой силой. Зачем он это начинает? Ворошить прошлое.

— А я думаю, что лож. — Резко говорит Карстен без сожаления и какого-либо малейшего сомнения.

До меня едва доносится слабый смешок, скорее разочарованный, чем злой, и я моментально оборачиваюсь к нему (он вынуждает меня это сделать своим высказыванием, с которым я полностью не согласна).

Его бездушные глаза, обрамленные линией густых черных ресниц, вонзаются в меня, также как и его слова, — как кинжал, — остро и больно. Без сожаления.

— Какая лож? Ты постоянно обвиняешь меня в какой-то лжи! Вопрос: в какой, Карстен? — я кричу, и сама не слышу себя. В ушах стоит белый шум; горло саднит от острой боли, и я чувствую, как вот-вот и расплачусь.

Опять ложь...

Она видимо окружает меня повсюду.

Он на протяжении нескольких лет винит меня в чем-то. В чем-то, в чем я сама виновата. И да, я виновата. И, возможно, во многом. Но в чем именно перед ним ?.. Я не знаю.

— Ты постоянно врешь, Элизабет, признай это. Я уже который раз ловлю тебя на этом…

Карстен тяжело вздыхает, устало потирая лицо руками. А я так теперь хочу узнать, его правду, хоть раз попробовать прочитать его мысли, что пытаюсь это сделать как он, с помощью взгляда. Но, в конце концов, это оказывается бесполезным.

Я ничего не увидела, не почувствовала, кроме тепла от его дыхания от того, что приблизилась к нему слишком близко, что теперь становилось не по себе.

— Сколько раз ты соврала мне о том, что не хочешь меня? — Он ухмыляется. Шутит. Пытается, так сказать, развеять обстановку, которая только и делает как накаляется. Черт.

Я быстро улыбнулась кончиками губ, уловив слабую и непонятную вибрацию в теле. Он же играет со мной.

Но он еще не знает, что в эту игру могут играть двое.

— Я не врала. Просто это было всегда не уместно, — ухмыляюсь я своей дерзости, перелезая со своего места к нему на колени.

Мы же играем.

— А сейчас? — Карстен специально играет бровями, намекая на то, где сейчас находится моя, почти