внимательнее. В его глазах не было ни намёка на узнавание. Ни тени догадки. Он не знал. Не знал, что этот «любовник» — его сын.

Мысль вспыхнула и сразу стала ледяной. Если он узнает… если узнает, что Ноа жив, что он вернулся, что он претендует…

Был жив…

— Это не имеет значения, — сказала я тихо.

— Напротив, имеет. Он использовал тебя. Увёл. Подставил под удар, и из-за него ты едва не погибла.

— Он защищал меня! — сорвалось у меня.

— И где он теперь?

Я задохнулась.

Гидеон встал, медленно обошёл стол и приблизился ко мне. Его шаги были негромкими, но каждый отдавался во мне напряжением.

— Ты страдаешь, — сказал он. — Это естественно. Ты привязалась. Перепутала страсть с любовью. Такое бывает.

— Что вы… — я отступила на шаг.

Он остановился совсем близко.

И тогда я почувствовала это. Что-то под поверхностью. Какая-то сила. Она не была похожа на магию Ноа. Не текла, не пульсировала. Она давило, принимая облик глубинного течения, способного утянуть на дно.

Меня сковал холодный ужас. Я смотрела на него и впервые видела не только отца или короля. За его глазами пульсировало нечто иное. Глубокое. Чужое.

— Я чувствую твою боль, — продолжил он. — И могу её облегчить.

Его рука поднялась и коснулась моего лица. Пальцы были тёплыми, но за прикосновением следовала магия. Она входила в сознание ледяной водой. Я попыталась отшатнуться, но тело налилось свинцом.

— Ты устала, — произнёс он. Голос стал объемным, заполняя все мои мысли. — Тебя похитили. Использовали. Напугали. Тебя спасли.

— Нет… — прошептала я.

— Ты не сбегала, — продолжал он. — Ты была жертвой. Шпионы Кайрэна вывезли тебя. Мы нашли их и вернули тебя домой.

Образы начали колебаться. Степь. Асадаль. Поезда. Ноа. Всё покрывалось плотным туманом.

— Корнелиус любит тебя. Он искал тебя. Он страдал. Он — твой муж. Твоя опора. Твоя любовь.

— Нет… — я попыталась собрать мысли, удержать лицо Ноа, его голос.

Но магия усилилась. И я увидела это. Гидеон был не один, его обвило что-то… Сущность. Она была огромной. Разросшейся. Как тёмное древо с корнями, уходящими вглубь мира. Она опутывала пространство, проникала в щели, в сознание.

Он не просто владел силой.

Он жил в ней. Или с ней.

— Ты больше жизни любишь Корнелиуса, — произнёс он тихо, и каждое слово ложилось внутрь как печать. — Ты всегда любила его. Всегда принадлежала ему. Всё остальное — ошибка. Заблуждение. Сон.

Из моих глаз перестали литься слезы.

— Ну как? Ты в порядке?

Глава 35

Зеркало в моих покоях не лгало, оно просто не считало нужным говорить всё. В затейливой серебряной раме отражалась девушка в платье цвета рассветного тумана. Локоны лежали идеально, словно их укладывали не руки горничных, а сама дисциплина дворца; кожа казалась фарфоровой, румянец — благородным. Ни следа бессонницы, ни тени безумия, ни намёка на то, что эта девушка недавно умирала. Работа была выполнена безупречно. Я выглядела как спасённая принцесса. Как чудо, возвращённое в лоно семьи после «ужасного похищения», о котором теперь шептались в коридорах с одинаковой смесью ужаса и сладостного любопытства.

Но под этим безукоризненным фасадом, глубоко под кожей, там, куда однажды проникла чужая воля, пульсировала чёрная, густая пустота. Она не кричала и не рвалась наружу, она существовала спокойно, как тёмное озеро без отражений. Там, в этой тишине, не было ни благородного спасения, ни шпионов Кайрэна, ни благодарных слёз. Там была правда. И я помнила её целиком.

Я помнила всё. И в этом заключалась моя главная пытка.

Король был уверен, что вырвал Ноа из моего сердца так же легко, как вырывают страницу из книги, заменив её выбеленной историей о доблести, о долге и о верности дому. Он не учёл одного: он сам научил меня носить маску. Научил улыбаться, когда хочется кричать. Склонять голову, когда хочется плевать в лицо. Сдерживать дрожь в голосе, когда внутри рушится мир. Я улыбалась за ужином, слушая тосты в честь моего возвращения. Я позволяла Корнелиусу касаться моей руки и каждый раз гасила в себе желание вонзить в его горло столовый нож, лежащий рядом с тарелкой.

Прошёл месяц. Во дворце время тянулось, как сладкий сироп. Каждый день был расписан, отмерен, выстроен в аккуратную цепочку ритуалов. Прогулка в саду. Приём лекаря. Лёгкий обед. Музыкальный вечер. Всё выглядело так, будто я возвращалась к привычной жизни. И в каком-то смысле так и было. Просто эта жизнь теперь ощущалась чужой кожей, которую я натянула поверх собственной.

— Ваше Высочество, чай подан в малом саду, — пролепетала Элиза, одна из новых горничных, появившись у двери. Она боялась меня. Они все боялись. Смотрели с осторожностью, словно я — хрупкая ваза, которую только что склеили после падения, и любой громкий звук может снова пустить по ней трещину.

— Благодарю, Элиза. Я сейчас выйду, — ответила я ровно, позволяя голосу звучать мягко и благодарно. Это был голос той Виолетты, которую они хотели видеть: немного бледной, немного ранимой, но послушной, благодарной судьбе за спасение.

Я медленно натянула шёлковые перчатки. Тонкая ткань скрыла дрожь в пальцах. Не от страха, нет. Страх давно стал привычным фоном. Эта дрожь рождалась от едва сдерживаемого желания разрушить всё вокруг: опрокинуть столик с зеркалом, сорвать занавески, закричать так, чтобы стекла осыпались на мрамор. Вместо этого я поправила локон у виска и направилась в сад.

Малый сад встретил меня выверенной красотой. Навес, увитый искусственными розами, цвёл круглый год благодаря магическим кристаллам, спрятанным в стеблях. Лепестки были совершенны: без пятен, без увядания, без запаха настоящей жизни. Под этим навесом сидела матушка. Прямая спина, безупречный силуэт, тонкая сигара в длинном держателе. В воздухе витал аромат дорогого табака и лаванды — смесь спокойствия и власти.

— Виолетта, дорогая, ты сегодня выглядишь… окрепшей. — В её глазах читалось облегчение, смешанное с искренним