маленькие летающие зверьки, совершенно беззащитные, которых спасает только невероятная маневренность в воздухе и умение прятаться. Могли бы показать Рыжику дорогу, но не сделают этого, у них нет контакта с Рыжиком, а сам он не верит летучим мышам и не послушает их. И вообще не хочет отходить от Бориса, несмотря на его приказы и просьбы пойти к Марине и охранять ее.

Я знаю моих подданных. Они сделают для меня все, что могут. Но не сделают того, чего не могут. Они не в состоянии помочь мне выйти отсюда. Даже если меня выведут во двор на прогулку, они не спустятся с неба огромной стаей, не унесут меня на крыльях, у них слишком маленькие крылья. Они не нападут на охрану, не откроют ворота. Просто это невозможно. Они не воинственны, им не свойственно умение умирать в бою. Им свойственно умение выживать.

Замок в двери загремел, на пороге стоял охранник. На выход!

Это не означает, конечно, выход на волю. В город, где можно действовать. А куда ведут? Борис почему-то подумал, что несмотря на поздний час, поведут к начальнику СИЗО.

Он так думал потому, что сегодня начальник СИЗО показался ему, вернее был показан. Всего часа два назад. Начальник СИЗО сидел за рулем, куда-то ехал.

И вот его джип съезжает на обочину, останавливается. Сам он довольно тупо смотрит перед собой. Потом достает толстый кожаный портфель, расстегивает, вынимает бутылку виски Джек Дэниэльс. Откручивает крышку. Пьет из горлышка. Звонит телефон. Егоров не обращает внимания. Выпивает почти полбутылки. Аккуратно завинчивает крышку. Прячет бутылку в портфель. Смотрит, кто звонил.

Котов звонил. Опять Котов. Не надо меня торопить, товарищ судья. Не надо! Борис то ли слышит, то ли понимает по губам.

Ведут, действительно, к начальнику СИЗО, как Борис и подумал, когда открывали дверь в камеру.

Было еще кое-что интересное для него, но он не увидел этого, так как уже шел по коридору.

Иначе мог бы увидеть, как автомобиль ВАЗ 2106 въезжает в какой-то закуток, поросший травой. Это даже не дворик, а пространство между маленькими двориками. Здесь все, как было сто лет назад. Маленькие домики, палисадники, гладиолусы, собачка лает на Игоря Степановича, а это именно он выходит из машины. Сохнет стирка на веревке перед крыльцом. Как сохла сто лет назад.

Игорь Степанович — мамин друг, который живет в селе. Бывший милиционер.

Он достает из машины лом. Подходит к люку, который как раз оказывается закрыт машиной от окон домиков. Ломом открывает крышку. Достает из багажника железный круг по диаметру люка, кладет на землю. Берет из машины лопату, маленькую кирку, маленькую деревянную лестницу. Большой фонарь. Все это кладет рядом с крышкой люка. Опускается в него по скобам, приваренным к подземным элементам конструкции. Берет по одной вещи, сложенные у отверстия люка, опускает их вниз. Потом видна его рука, надвигающая снизу металлическую крышку на отверстие люка.

Глава 63

Десять миллионов

Адвокат Михаил Григорьевич имел очень озабоченное выражение лица. Евгений Петрович увидел острый тревожный взгляд из-под насупленных бровей, увидел, как сильно стиснуты руки, лежащие на коленях. Михаил Григорьевич, как и сам Евгений Петрович, сидел в удобном кресле в адвокатском офисе, но локти рук держал, как уже было сказано, на коленях, а сцепленные пальцы сжимал довольно плотно.

— Евгений Петрович, — сказал адвокат, — к сожалению, оказалось, что дело это решается на самом высоком уровне.

— Неужели в Организации Объединенных Наций? — Евгений Петрович был настроен решительно.

— Совершенно не смешная шутка, — отозвался адвокат.

— Ничего удивительного, — продолжал в том же тоне Евгений Петрович, — мне совершенно не смешно.

— Давайте попробуем сменить тон, — адвокат заговорил голосом почти просительным, — я только что имел разговор до такой степени неприятный, что ссориться с Вами у меня просто нет сил.

Евгений Петрович вздохнул, вспомнил, как Тома была у прокурора, попробовал сдержать эмоции. Эмоции не сдержались.

— Мне очень жаль, что приходится жертвовать вашим душевным комфортом, — сказал Евгений Петрович, — но мой сын сидит в тюрьме. В общей камере. Это опасно для его жизни. Он не рос на улицах Рабочего городка, он не умеет драться. Я не верю, что охрана в тюрьме будет его защищать. Почему нельзя просто разобраться по закону?

— По какому закону? — почти крикнул адвокат. — По какому закону? Кто вы такой, чтобы с вами поступать по закону? Подпольный производитель спирта? Наемный убийца? А? Может, вы родственник губернатора? Поймите, наконец, что суть дела вообще никого не интересует. Вы — никто! Позвоните вашим знакомым в Москву, в Брюссель, куда хотите. Пусть они вмешаются. Им тоже все пообещают. И вы будете смотреть как дело идет своим чередом. Вы думаете только ваш сын не виновен? Да полно сидит в тюрьме совершенно не виновных людей! И не только в России, уверяю вас. Вопрос совершенно не в том, виновен человек или нет. И даже не в том, совершено ли вообще какое-то преступление. А только в том, как оформлены документы. Если в экспертизе написано, что фактически деяние подследственного можно интерпретировать как изнасилование малолетней, суд этим и будет руководствоваться. А у следователя есть возможность получить такую экспертизу, какую он захочет. Для этого есть независимые эксперты, за деньги они напишут, что у потерпевшей в половых органах нашли зуб подследственного. И не будет иметь значения, что все его зубы на месте. Они напишут, что потерпевшая запугана, что она защищает подследственного из страха перед ним. И это можно будет подшить к делу. А саму потерпевшую к делу не подошьешь.

— Но так нельзя, — проговорил Евгений Петрович.

— Десять лет так живем, — подтвердил адвокат, — вы просто не сталкивались. А что вы хотите? Государство полуразрушено, идет война на Кавказе. Людей крадут прямо на улице, увозят в рабство. Люди от ужаса сходят с ума. Раньше можно было хоть что-то доказать. Теперь, если по делу есть специальные указания, никакой судья ничего слушать не будет.

— Но я знаю экспертов, они нормальные люди.

— Пусть они напишут заключения, это не помешает. Но их заключения лягут на стол судьи рядом с заключениями, сделанными по заказу следствия. И судья выберет те, которые ему больше понравятся. Это независимый суд, понимаете вы? Это значит, что судья не несет за свои решения никакой ответственности, пока он не перешел дорогу кому-то, у кого в руках реальная власть. Тогда судью сбивают щелабаном и на его место ставят другого. Поэтому судья боится. Очень боится. Независимые судьи сбиваются в стаи, у них вожаки. У вожаков