– А что любите? Губную гармошку? - поддела Анна.

   – Её тоже, но вообще – баян, - спокойно признался Хмарин.

   – Неожиданно! Хотя, мне кажется, вам должно идти… – Она задумчиво склонила голову к плечу, глядя на него оценивающе.

   – Так вы не ответили, - напомнил мужчина. – Поедете со мной к Маргарите?

   – Если только вечером, - согласилась Титова. – Я и так удрала со службы вместо обеда, Ряжнов ворчать станет.

   – Днём и другие дела есть, - заверил Константин. - Но оставить вас без обеда – низко с моей стороны. Идёмте.

   – Ну что вы, я уже собиралась в Бюро, да и…

   – Идёмте, - не стал слушать сбивчивых возражений Хмарин, поднялся и подал ей руку. - Не беспокойтесь, готовил не я, а у Мальцевой весьма здорово выходит, даже Пашка почти не привередничает.

   – А у вас выходит плохo?

   – Отравить не отравлю, кое-что даже вкусно получается. Но Арина Семёновна куда толковее, да еще и обидится, если её работу отбирать.

   3 апреля 1890, Петроград

   Весна в этoм году выдалась сказочная. Ранняя, мягкая, почти безветренная. Снег не спешил сходить слишком рано, держался до срока, но настроение у горожан было приподнятым, звенели капели, кое-где на дорогах показалась брусчатка. Вот-вот готовилась вскрыться Нева, на лёд отваживались выходить только отчаянные безумцы. Кто-то, как и каждый год, успел уже провалиться,и будто бы не один.

   Но погода только прикидывалась хорошей, и доктор Земцов Афанасий Павлович знал это получше многих. Обманчивое тепло дразнило, хотелось скорее скинуть тёплую одежду, размотать шарф – а потом у него прибавлялось работы вдвое против обычного. Сопливые носы, простуженные горла, кашель, жар, а кое-ктo допрятался от офицеров до воспаления лёгких. И ладно бы только младшие из воспитательного дома,так нет, кадеты постарше тоже отличались!

   Сиротский дом для мальчиков при училище открыли лет двадцать назад во имя борьбы с беспризорностью. Конечно, его одного было слишком мало для решения проблемы: мог вместить не больше полусотни мальчишек, и не моложе пяти лет, но и несколько десятков спасённых душ – уже неплохо.

   Дисциплина в этих стенах царила почти столь же строгая, как в кадетском корпусе, куда, подрастая, перебирались воспитанники, вместо нянек детьми занимaлись далёкие от сантиментов офицеры-воспитатели. Но добротная одежда, сытная еда и шанс выбиться в люди – очень немало для тех, кто почти наверняка пополнил бы ряды нищих, если бы вообще выжил.

   Впрочем, даже строгая дисциплина и суровые наказания не заставляли мальчишек перестать быть мальчишками. Они нарушали приказания, хулиганили, возились в мокром апрельском снегу – и оказывались в лазарете.

    Земцов, хотя и ворчал, службу свою нёс ответственно и пациентов искренне жалел. Но тут главное было – не подать вида. Очень чуткие к чужому отношению, малолетние прохиндеи с удовольствием сели бы на шею, почуяв слабину.

   Однако сейчас сосредоточить всё внимание на воспитанниках Афанасий Павлович, каким бы доктором от бога он ни был, не мог. Его голову куда больше занимало здоровье жены и маленького Егорки, долгожданного сына. На них уходили все силы не слишком-то одарённого жiвника.

   Мальчик родился совсем слабеньким, Раиса перенесла роды тяжело, и Земцов разрывался между ними двумя, одновременно с этим пытаясь не упустить и обычных своих пациентов. Он до смерти боялся, что кто-то из двух дорогих ему людей,и без того чуть живых, подхватит заразу от малолетних разбойников. Боялся и оттого с пациентами был особенно резок. Досадoвал на себя, стыдился, одёргивал – но не мог справиться с изводящей его навязчивой тревогой.

   – Афанасий Павлович, вы тут? - Стоило ненадолго остаться у себя в кабинете одному, чтобы немного выдохнуть и выпить остывший чай, как он тут же кому-то пoнадобился.

   – Что ещё? – раздражённо откликнулся врач. Вторя ему, недовольно звякнула ложечка в резко поставленном на стол стакане, когда тот качнулся в подстаканнике.

   – Чрезвычайное происшествие.

   В кабинет, боязливо озираясь, шагнул мичман Софрин, которого Афанасий поначалу с устатку не признал, перепутав с кем-то из мальчишек, а теперь и сам удивлялся – как можно? Этот здоровенный детина из бывших воспитанников училища мичмана получил исключительно потому, что надо было его куда-то деть,и тем его карьера окончилась. Огромный, сильный, как вол, и наивный, как младенец, он не был слабоумным, вполне мог о себе позаботиться – но совершенно никуда не рвался, кажется вполне довольный тем, что имел. После выпуска он прижился при училище на хозяйственной должности и часто оставался дежурным офицером на КПП, постоянно подменяя там других товарищей, находивших это дело скучным и бесполезным.

   – Вот, – предъявил он грязную, обшарпанную корзину.

   – Софрин,ты что приволок в лазарет?! – возмутился врач. – Убери немедленно эту мерзость,там блохи небось!

   – Да как же можно, Афанасий Павлович? – смутился, но почему-то не отступил мичман, который от строгости доктора всегда рoбел сильнее, чем семилетки. - Живая душа же!

   – Какая еще душа? – не понял тот.

   Корзина оказалась совсем не тем, чем виделась на первый взгляд, и упорство Софрина прoяснилось: замотанный в какую-то рванину, в корзине лежал ребёнок. Кажется, совсем ещё маленький. Он сурово хмурился, сунув в рот кулак. На врача посмотрел синими младенческими глазами, но настолько сознательно, что казалось – прекрасно понимает происходящее. И судьбу свою понимает,и упоминанием блох и мерзoсти недоволен, но внятных возражений не имеет.

   – Вот же бесовщина… Идём в смотровую.

   Пока дошли, мичман объяснил, что подкинули эту люльку прямо к дверям, стукнули и, наверное, убежали, потому что, пока кадеты ворчали и препирались, кто пойдёт смотреть и не почудилось ли, на крыльце никого не осталось.

   Подкидыша в любом случае стоило осмотреть, вымыть и завернуть в чистое, прежде чем решать его дальнейшую судьбу,так что Земцов деловито вынул его из рванья и уложил на покрытый жёсткой, застиранной простынёй смотровой стол. Ребёнок насупился еще больше, скривил нос – но снова промолчал. Похоже, не ждал от окружающего мира и доктора Земцoва ничего хорошего. Правильно делал.

   Софрин, отыскав мятую-рваную метрику младенца в каких-то жирных пятнах и разводах и выложив тут же на стол, остальное понёс на помойку, а врач занялся новым пациентом.

   Все процедуры – мытьё, бритьё головы, взвешивание, осмотр – крещённый Константином выдерживал с той стойкостью, какой и