из второй шеренги. Выдернув палаш, Шарп широким, страшным замахом рубанул наотмашь, рассекая лицо очередному противнику, и вырвался на свободное пространство за вражеской линией.

Там стоял офицер с одним из тех изящных, тонких палашей, что носила французская пехота. Шарп споткнулся и начал падать, и в этот миг офицер сделал выпад. Клинок просвистел над Шарпом. Рухнув на землю, Ричард зачерпнул горсть гравия и швырнул его в лицо молодому офицеру, а затем обрушил тяжелый палаш на лодыжку нападавшего. Тот отшатнулся от боли, но тут же сделал выпад узким клинком в грудь Шарпа. Шарп видел гримасу на лице врага, в ней было столько же боли, сколько и решимости, и в душе его вспыхнуло горькое сожаление. Какая нелепая смерть погибнуть от руки мальчишки, когда война уже считай закончена. Он резко перекатился навстречу противнику, и шпага, скользнув по нему, вонзилась в гравий. Шарп левой рукой обхватил ноги офицера и рванул на себя. Юноша повалился навзничь, и Шарп тут же вскочил, сжимая палаш в правой руке.

— Чертов дурак, — бросил он французскому офицеру и полоснул тяжелым кавалерийским клинком по его горлу.

«Личные волонтеры Принца Уэльского» сошлись с людьми Ланье, и в ход пошл штыки. Те из французов, кто уцелел, отступали к дому. Ланье надрывно приказывал им стоять и драться. Шарп слышал его голос, но самого полковника за пеленой порохового дыма не видел.

Шарп прорвался сквозь вражеский строй, который теперь рассыпался на отдельные группки — их преследовали и кололи длинными штыками английские пехотинцы. Рослый француз бросился на него, замахнувшись мушкетом как дубиной, но Шарп легко ушел от неуклюжего удара и со всей силы впечатал тяжелый эфес палаша в лицо противника. Брызнула кровь, солдат пошатнулся и рухнул, в спину ему уже вонзился штык. Рядовой Картер с силой выдернул сталь и осклабился:

— Этот ублюдок хотел вас прикончить, мистер Шарп!

— Я знал, что ты будешь рядом, Джем.

Картер посмотрел Шарпу за спину:

— Чертов дом горит!

Шарп обернулся. Особняк вдовы Делоне и впрямь был объят пламенем. По крайней мере, тот огромный холл, где он недавно был заперт, полыхал вовсю. Яркие языки огня плясали в разбитых окнах, из которых клубами валила гарь. Какой-то француз распахнул парадную дверь и тут же отпрянул от вырвавшегося наружу столба пламени. Солдаты Ланье перестроились, оказавшись спиной к горящему дому. Шарп видел, как они спешно заряжают мушкеты.

— Южный Эссекс! — проревел он. — Не давать им опомниться! За мной!

«Пусть штыки закончат дело», — подумал он. Ряды Ланье и так поредели, большинство его солдат не успели примкнуть штыки и теперь оказались зажаты между горящим зданием и разъяренными «красными мундирами».

— Убивайте их! — закричал он, срываясь на бег через двор.

— Стой! Назад! — Громовой голос, перекрывший шум боя, выкрикнул команду по-английски. Солдаты Шарпа в замешательстве замедлили шаг. — Южный Эссекс! Стоять! Прекратить огонь!

Это кричал Ланье. Теперь он совершенно спокойно шел между двумя линиями войск навстречу Шарпу.

— Храбрые англичане! — воззвал он. — Вы сражались достойно! Но война окончена, и незачем больше умирать. Я желаю вам лишь одного. Чтобы вы вернулись живыми в свои дома, к женам и детям.

Шарп, изумленный и взбешенный тем, что Ланье отдаёт приказы его батальону, и, более того, тем, что батальон этим приказам подчиняется, повернулся к французу.

— Южный Эссекс! — крикнул он. — Бой еще не окончен!

— Скоро он закончится! — отозвался Ланье. Он обернулся к людям Шарпа. — Вы славные воины! Но крови пролито довольно и больше никому не нужно умирать. Ваш полковник и я решим исход этого боя. — Он посмотрел на Шарпа с усмешкой. — И, если я одержу победу, полковник, ваши люди вернутся в свои казармы.

— А если победа останется за мной?

— Мои люди отойдут за Луару, разумеется.

Ланье обнажил свой палаш, такой же длинный и тяжелый, как и грубое оружие Шарпа. Голос француза звучал досадно спокойно и в высшей степени уверенно, и Шарпу оставалось лишь восхищаться тем, как ловко этот человек взял под контроль ситуацию.

— Это ведь честно, не так ли? — Ланье обратился к британским солдатам. — На этой войне и так погибло слишком много достойных людей. Незачем множить смерти. Пусть исход ночи решит одна-единственная жизнь.

— Прикончите этого мерзавца, мистер Шарп! — выкрикнул кто-то из строя, и солдаты ответили одобрительным гулом.

Шарп повернулся спиной к Ланье, лицом к своим людям. Он поворачивался медленно, чтобы отблески пожара осветили его спину, которая, как он знал, была насквозь пропитана кровью — хотя не был уверен, заметно ли это на темно-зеленом сукне мундира.

— Тише, парни! — скомандовал он. — Заряжай мушкеты! И винтовки тоже!

— Вы всё же хотите продолжить бой? — насмешливо спросил Ланье.

— Я вам не верю, — отрезал Шарп. — Вы выиграете и всё равно прикажете вырезать моих людей. Я хочу быть уверен, что они не останутся беззащитными.

Ланье сделал несколько шагов вперед.

— Даю вам слово. Все ваши люди в безопасности. Кто бы ни победил, полковник, ваши люди будут жить. Можете ли вы пообещать то же самое моим?

— Ваши люди будут жить, — произнес Шарп, понимая, что этими словами он принимает вызов. Он не хотел этого, он мечтал уничтожить французский батальон, но Ланье, казалось, взял всё происходящее под свой контроль, и теперь Шарпу предстояло сражаться, несмотря на колющую боль в плече и спине.

— Позвольте мне поговорить со своими людьми, — произнес Ланье и, не дожидаясь ответа, обратился к своим солдатам. Он повторил им то же, что говорил британцам. Слишком многие уже погибли в этой войне, больше никто не должен умирать, и потому исход этого боя решится поединком двух полковников. Французы, некоторые из которых уже пятились от нестерпимого жара горящего дома, ответили восторженным криком. Ланье подождал, пока шум утихнет, и приказал своим людям положить мушкеты на землю.

— Может, и вы сделаете то же самое? — предложил он Шарпу.

— Сержант-майор Харпер! — позвал Шарп.

— Я, сэр!

— Как только люди зарядят оружие, пусть положат его на землю.

— Слушаюсь, сэр. — Голос Харпера звучал сомкнуто. Он подошел к Шарпу, сжимая в правой руке залповое ружье. — Вы уверены в этом? — вполголоса спросил он.

— Нет. Но если я одолею этого ублюдка, мы сдержим слово.

— А спина-то у вас