чего спрятал оружие, решив избавиться от него при первой возможности. – Ники Фишер наклоняется через стол и снова улыбается маленькими острыми зубами. – Все отцы и дети ведут себя одинаково. Я бы сделал все, чтобы Майки не угодил за решетку, даже зная, что тот виновен. Точно так же решил и твой отец.

Я могу сколько угодно качать головой, однако от его слов веет правдой. Мой родной отец, человек, которого я люблю больше всех на свете, действительно считал меня убийцей внука… Эта мысль пронзает сердце.

– У окружного прокурора возникла проблема, – продолжает Ники Фишер. – В ночь убийства шел дождь, и размыло весь лес, повсюду была одна грязь. А когда криминалисты осмотрели всю твою одежду и обувь, то не обнаружили ни пятнышка. Ни следа слякоти. Выходит, когда твой старик решил перенести улику с тем, чтобы ее нашли в лесу, он спас тебя от тюрьмы, а это не устраивало уже меня. Понимаешь, о чем я?

Я киваю: теперь все и впрямь яснее некуда.

– Значит, вы заставили Хильду Уинслоу подтвердить, что это именно я закапывал биту.

– В точку!

– Вы все подстроили.

– Да.

– Вы хотели таким образом отомстить за Майки?

Ники Фишер тыкает в меня пальцем:

– Если ты еще раз произнесешь имя моего мальчика, я вырву твой язык и съем его вместе с этой пиццей.

Я затыкаюсь.

– И ради всего святого, ты слышал хоть одно сказанное мною слово?! – рявкает он, ударяя кулаками по столу; его телохранители переглядываются между собой, но ничего не предпринимают. – Мною двигала не жажда мести, а стремление поступить правильно!

– Я не понимаю…

– Я сделал это, – цедит он, и теперь я слышу в его голосе неподдельную угрозу, – потому что ты убил собственного сына, больной, никчемный сукин ты сын.

Поверить не могу…

– Твой старик и я, мы оба это знали. О, может, ты и сделал это в беспамятстве или в невменяемом состоянии – я не знаю, но мне насрать. Окружной прокурор чуть не взял тебя за жопу, и тогда твой отец, заслуженный офицер, который подделал улики против моего сына, придумал, как избавить тебя от подозрений. Видал когда-нибудь статуэтку Госпожи Справедливости? Когда твой отец положил палец на одну чашу весов, я положил свой палец на другую. Теперь дошло?

У меня нет слов.

– Правосудие свершилось. Ты сел в тюрьму и мотал положенный срок – во имя вселенского баланса, мать его! Но теперь возникла проблема. Мой сын, мой Майки, все еще мертв, а ты, Дэвид, сидишь здесь, живой и здоровый, наслаждаешься чертовой пиццей!

Между нами повисает такая мертвая тишина, будто весь променад разом вымер. Ники Фишер продолжает тихим голосом, но тот взрезает влажный воздух подобно косе жнеца:

– Я стою перед нелегким выбором. Либо я возвращаю тебя в тюрьму – ведь пожизненный срок, по моему мнению, равен смерти, – либо я тебя убиваю, а мои ребята бросают твое тело аллигаторам.

И он принимается вытирать руки о салфетку с таким видом, словно уже все решил.

– Вы ошибаетесь, – бросаю я.

– И в чем же?

– В том, что сделанное моим отцом не равно тому, что совершили вы.

– Почему не равно?

– Майки… – я рискую назвать это имя еще раз, – совершил преступление, вы сами сказали.

– О, и сейчас ты скажешь, что сам, в отличие от него, невиновен? – усмехается Ники Фишер и жестом подзывает к нам своих громил.

Глядя, как те приближаются, я размышляю, стоит ли продолжать беседу. Здесь полно пенсионеров, и если я побегу, может, громилы просто не рискнут в меня стрелять? И все же убежать мне вряд ли удастся, но можно попробовать другой вариант.

Поэтому я смотрю прямо в эти бездушные льдисто-голубые глаза и говорю:

– Я не просто невиновен… Мой сын жив.

А затем я рассказываю ему все. Буквально все, что знаю. Я сыплю доводами, перечисляю их с таким пылом, такой напористостью, что и сам изумляюсь. Ники Фишер уже скомандовал громилам «по местам», а я все продолжаю говорить, – он молча слушает, не выказывая эмоций.

Едва я заканчиваю, как Ники Фишер берет еще салфетку. Не торопясь разглядывает ее, складывает пополам, затем вчетверо и аккуратно кладет обратно на стол.

– Не история, а бред сумасшедшего, – резюмирует он.

– Я говорю правду.

– Твоя правда не вернет мне сына, ты ведь понимаешь.

– Тут я бессилен.

– И верно, тут ты бессилен, – качает он головой. – А ты ведь в самом деле веришь в то, что говоришь.

Я не знаю, вопрос это или утверждение, но на всякий случай отвечаю:

– Да.

– А я вот не верю. – Уголок его рта слабо дергается. – От твоей истории несет дерьмом.

У меня екает сердце, но тут Ники Фишер усаживается ровнее, моргает, трет в ладонях лицо. Он переводит взгляд на узкую крохотную лагуну, которую здесь жалостливо зовут океаном.

И говорит:

– Но нутром я все-таки чуял: тут что-то не сходится.

– Например?

– Например, действия Филиппа Маккензи.

– И что же вы думаете?

– Он помог тебе сбежать из тюрьмы, я точно это знаю. Вот я и пытаюсь понять: зачем он на это пошел? Уж не ради спокойствия твоего старика. И почему именно сейчас? Впрочем, в голову лезут и другие странности. – Он забарабанил пальцами по столу. – Сразу после побега ты не ушел в подполье, не попытался начать новую жизнь, нет. Ты, как безмозглый психопат, первым делом побежал к нашей подставной свидетельнице, но зачем? А повидавшись с ней, ты вконец теряешь мозги, – кстати, как у тебя со склонностями к суициду, ты бы проверился, – и затеваешь драку с моими ребятами в Ревире. Со Скунсом, черт тебя дери!

Пусть продолжает, я не стану перебивать.

– Вот же загвоздка, Дэвид: если ты говоришь правду, то я помог посадить тебя за то, чего ты не совершал. Не то чтобы я мнил себя выше этого – поверь, нам уже приходилось уламывать людей взять вину на себя, однако… Не до такой же степени. Потерять ребенка – уже кошмар. Но ошибочно сесть в тюрьму за его убийство?.. Даже не знаю. Мне это претит. Я-то думал, что уравновешиваю чаши весов, ради справедливости для себя и для моего Майки, да и для всего мира, наверное. Ты же понимаешь, о чем я? – Он замирает в ожидании ответа, поэтому я медленно киваю. – Я был уверен, что ты убил сына. Но если ты этого не делал и есть шанс, что твой мальчик все еще жив…

Ники Фишер, качая головой, вновь встает и глядит на лагуну-океан. По его до сих пор