– Что случилось? У тебя такое лицо! – увидев его, Рита побледнела.

– Я возвращаюсь к себе.

– Куда к себе?

– В две тысячи двадцать третий год.

Женщина молчала и смотрела ему прямо в глаза, будто хотела в них прочитать, врет ее суженый или нет.

– Я правду говорю, Рита. Вечером меня тут уже не будет. Но я очень хочу вернуться.

– Так что мешает? Я… я буду тебя ждать. Скажи, как долго?

Георгий смутился:

– Я сам этого не знаю. И еще – вернусь я, скорее всего… в другом обличье.

– Как в другом? В каком?

– Долго рассказывать, а времени уже нет, – махнул рукой попаданец. – Черт его знает, в каком! Но ты запомни пароль. Я подойду и скажу: здравствуйте, я барон Штемпель!

Женщина хотела ему верить, но вопросов становилось все больше:

– Почему барон? Почему Штемпель?

– Так вышло! Запомни эти слова, хорошенько запомни. Я могу быть каким угодно: молодым, старым, бородатым или безбородым, хромым или глухим. Но это буду я. Тот, кто тебя любит. Не говорю: прощай, а говорю: до свидания!

– Ох, горе ты мое… До свидания. Не обмани меня! По скупому на эмоции лицу Георгия впервые пробежала она… Капля на лице – это просто дождь, а может… Ратман быстрым шагом покидал Верхние Торговые ряды, которые впоследствии станут называть ГУМом. Где-то рядом свистел городовой. А подставляться лишний раз не хотелось.

Интересно, откуда пошло выражение «готов сквозь землю провалиться»? И есть ли какое-то место или время, где ему будет еще хуже, чем здесь и сейчас? Возможно, в период Русской смуты? Опричнины Ивана Грозного? Татаро-монгольского ига? Георгий стоял посреди ажурного моста через Москву-реку. И даже разок мысленно примерил на себя роль какого-нибудь пьяницы, который уже перелез за перила и, шатаясь, прикидывал, сигануть ему вниз или подождать.

Нет, внизу был лед. А падать на него было больно. Особенно если не убиться сразу, а пробить лед не до конца, уцепиться за него и в последний момент начать барахтаться. Ведь, как известно, правильная мысля приходит опосля…

И вообще, пусть предполагаемый алкаш спасает себя сам! Как сказал однажды римский консул Аппий Клавдий, человек сам кузнец собственного счастья. Или несчастья. И если Бурлак – Ратманов – или Штемпель будет пытаться спасти всех и во все времена, то…

…Бывший полицейский взял себя в руки. Уверенной походкой быстро достиг соседнего моста через Москву-реку, приблизился к потенциальному самоубийце и облокотился на перила рядом с ним.

– Эй, уважаемый! А ну, полезай обратно, поговорим. – Георгий снова, нехотя, выполнял свою обычную работу.

– Вы кто такой? – с трудом выговорил суицидник заплетающимся языком.

– Ох, – вздохнул Ратманов. – Это очень сложный вопрос. Давай лучше о тебе.

– Какого лешего? – Не очень длинные фразы, из пары слов, давались собеседнику еще довольно сносно.

– Я просто не хочу, чтобы ты сейчас туда прыгал.

Есть и другие варианты развития событий.

– Какие?

– Например, поговорить. Возможно даже, я решу твои проблемы.

– А тебе что за дело?

– Работа у меня такая.

Пьяница вгляделся в потенциального спасителя замыленным подзатухающим взором. После чего широко улыбнулся и отпустил руки…

Такая реакция была только у Юры Бурлака да еще пары полицейских, с которыми он когда-то учился. А опер – он и в Африке опер, и в Москве 1912 года. Чужими руками, в данном случае идущими в комплекте с телом бандита Ратманова, он и зацепил суицидника за шкирку, продолжив держать бедолагу над водой.

Пьяница отчаянно сопротивлялся, махал руками и ногами и матерился почем зря. Но Бурлак и Ратманов совместными усилиями дождались помощи дореволюционных блюстителей порядка. С обеих сторон реки к ним уже бежали дворники и городовые. Свистели в свистки и с опозданием заклинали «не делать этого».

Потом оказалось, что Георгий подарил новую жизнь фабриканту N., владельцу пары заводов и пароходов. Причиной свести счеты с жизнью, как водится, стали долги. Но еще более весомой – молодая любовница, которая ушла к одному из кредиторов. Два в одном, полный комплект, так сказать. Конечно, прыгавшему с моста можно было и посочувствовать. Но Ратманов, услышав его историю, почему-то подумал: «Мне бы сейчас его проблемы…» Георгий сидел на набережной, укутавшись в предоставленное полицией шерстяное одеяло, и смотрел вперед, ничего не видя перед собой.

– Здравствуйте, Кисловский, репортер газеты «Московский листок». – Пред взором Ратманова предстала чужая рука для рукопожатия.

Он поднял глаза и едва успел увернуться от вспышки. Кисловский – еще очень молодой человек и очень нахальный – попытался сфотографировать героя с помощью внушительных размеров фотокамеры. Но не справился. В лучшем случае в загубленном кадре остались края шерстяного одеяла. Репортер еще многое хотел бы расспросить. Но Ратманова будто и след простыл. Он уже проворачивал подобное в 2022-м. Не всем дано быть в кадре, многие предпочитают просто делать свою работу. Ну а канал НТВ это или «Московский листок» – от перемены мест слагаемых ситуация, как видно, не менялась.

Что до полицейских, неважно, XXI века или начала XX-го, найти общий язык с этими ребятами Ратманову было значительно проще, чем с кем бы то ни было. Он уже ни от кого не скрывался, а просто гнал в полицейском экипаже в штаб-квартиру московского сыска. И спустя еще четверть часа стучался в кабинет чиновника для поручений.

7

– Войдите! – Едва увидев в дверях попаданца, Викентий Саввич Двуреченский слегка нахмурился, отчего на его длинном лощеном носу даже образовалась некрасивая складка.

– Спасибо, Викентий Саввич! Я пройду?

– Пройдите, Ратманов. Раз уж пришли.

Георгий осмотрелся – давно тут не был. Но все вроде бы оставалось на своих местах. От парадного портрета императора Николая Второго до главы полицейского сыска Аркадия Кошко, взиравшего с изображения поменьше.

– Выздоровели? Выглядите намного лучше, чем раньше. – Чиновник начал с ничего не значащего комплимента.

– А вы, я смотрю, весь в делах, – подыграл Викентию Саввичу посетитель.

– Да. – Двуреченский чуть напрягся. – Но вы ведь сюда не за комплиментами пришли, ведь так? Давайте ближе к делу.

– Ну что же, охотно…

– Говорите!

Но лишь Ратманов снова раскрыл рот, как в кабинет постучали. Начались те самые обычные дела, будь они неладны. Сначала Двуреченского вызвали к Кошко. А потом уже и сам Кошко ненадолго заглянул в кабинет к Двуреченскому.

Очень необычные ощущения. Для оперативника из XXI века, который буквально вырос, во всяком случае в профессии, зачитываясь книгами о дореволюционном сыске и революционных для того времени методах Аркадия Францевича. Ратманов даже задержал дыхание, стараясь слиться со стеной кабинета и не выдать своих истинных эмоций. Ведь рядом стоял живой