Но Василий Михайлович выкупил, как я чуть позже узнал, не два стоящих на первой линии Большого Козихинского дома, а сразу шесть домов, на Большом и на Малом Козихинском — и все их снес. А ведь на снос-то тоже какие-то, причем не самые мелкие, денежки нужны — а он мне втирал, что денег в компании нет…

Ну, я все же не выдержал и в гости к нему зашел, права, прикинувшись, что «случайно мимо проходил и вдруг очень пить захотел». И вопросик про денежки ему и задал. Откровенно говоря, давно я не видел, чтобы взрослый и в чем-то даже солидный мужчина так заразительно смеется:

— Федька, вот скажи мне, только честно: ты сам-то помнишь, что мне говоришь? Какие мне советы даешь?

— Конечно помню!

— А по тебе и не скажешь… Ну да ладно, мне и напомнить нетрудно. Ты же сколько раз мне говорил, как рабочих хороших для работы на наших заводах заманивать надо? Во-первых, жильем достойным, а во-вторых, для их детей школами всякими и прочими заведениями…

— А вот тут вы, Василий Михайлович, сами проврались: про школы и сады детские я говорил как раз во-первых.

— Да плевать! То есть тут ведь все просто: в конце лета новый завод на Пресне пускать уже станем, а рабочих там селить просто негде. Да и те, кто там живут, они, как ты сам говоришь, испортят нашим уже рабочим и их детям… слово забыл.

— Менталитет.

— Во-во, его испортят. А тут вокруг проживают люди достойные…

— Я бы не сказал.

— И не говори, недостойные тут проживать уже не будут.

— А вот это ошибка, их все же не гнать надо, а перевоспитывать!

— Вот ты этим и займешься, только чуть позже, когда училище закончишь, то есть через год. А нам пока выбирать не приходится, делаем что можем. Потому как завод новый уж точно ждать не может. А почему… вот каникулы у тебя начнутся, сядем и все обсудим. А пока домой беги, у меня дел и без тебя много. Но как раз к июлю, надеюсь, я с ними все же разберусь…

Глава 22

Вот интересно: разница между десятилетним мальчишкой и мальчишкой лет четырнадцати сейчас была гораздо меньшей, чем между тринадцатилетним и семнадцатилетним, и я это особенно сильно почувствовал уже во время экзаменов за пятый класс. На самом деле я это и раньше заметил, но как раз на экзамене, особенно когда учителя тринадцатилетнего меня ставят в пример семнадцатилетним лбам, это стало просто в глаза бросаться. А еще год назад… то есть и год назад разница стала проявляться, так что в классе я как раз «в группе пятнадцатилетних» в основном тусовался, а более старшие соученики — они и от пятнадцатилетних (тогда еще на год все же более младших) стали очень быстро дистанцироваться. И разделение шло исключительно в силу определенных возрастных изменений, но не в отношении «вина и женщин», хотя у старших такие разговоры уже и шли. Но дальше разговоров дело не шло: если учащегося замечали выпившим, даже на улице после занятий и даже в праздник, то исключение из училища было гарантировано, ну а с женщинами…тут не совсем понятно было, но вроде особого разврата я среди одноклассников не замечал. Однако те, кто в училище поступил в двенадцать, заканчивать его должны были восемнадцатилетними, и они мысленно уже поступили в институты (кроме тех, кто собирался в университет и записывался в «дополнительный» класс — но таких было в районе десяти процентов), а на «малышей», которым предстояло минимум год еще ждать возможности образование продолжить, старшие смотрели именно как на мелких детишек: в высшие учебные заведения младше восемнадцати студентов просто не брали.

И, соответственно, интересы у этих двух групп учеников были совершено различными: «малышня» заранее рассматривала различные варианты на работу устроиться и дальше «жить своим умом»: как раз пришел возраст «юношеского бунтарства», мальчишки думали, что теперь-то они сами все лучше взрослых знают — и периодически они начинали «вытворять». Просто энергии у них накопилось много, а куда ее применить — они пока что придумать не могли, и тратили ее большей частью на всякую дурь. Но так как мест, где дурь свою они могли с пользой (хотя бы для себя) применить, не было, формы ее проявления оказывались, мягко говоря, весьма странными.

Для меня странными, для основной массы окружающих людей они были даже в чем-то «привычными». И дурили не только учащиеся нашего реального училища, все мальчишки, учащиеся в средних учебных заведениях, примерно одно и то же творили. Но когда я узнал, что группа учеников соседней гимназии затеяла в выходные прокатиться на пригородном поезде так, чтобы кондукторам не попасться и сразу трое свалились на полном ходу с крыши вагона (с летальным исходом, что было особенно неприятно), я подумал, что было бы неплохо этой самой «дикой энергии» дать более осмысленный выход. Мысль, конечно, практически гениальная, до меня ведь почти наверняка до такого никто и додуматься не мог! Но осознание столь лестного для меня факта мысль мою все же не приглушило, и я ее снова и снова обдумывал — но уже не как будущий шестиклассник, причем самый младший за всю историю училища, а как почти что профессиональный социопсихолог «без опыта работы»

Хотя насчет «опыта» тут тоже полной ясности не было, селекцию кандидатов в рабочие на завод в Электростали я все же неплохо так наладил. И мои потуги даже сам господин Салтыков оценил высоко! Ну, он-то по крайней мере мне за работу довольно неплохо заплатил, а по сумме можно было точно сказать, что работой моей он доволен остался. А еще Макар Савельевич… то есть он и помещение «для работы с детьми» выделил, не свое, конечно, но все же. И Дарьюшка мне говорила, что из меня очень неплохой учитель вышел… по кулинарии, но ведь и кулинария является очень важной составляющей человеческой жизни.

Кстати, про кулинарию: когда закончился вывоз роторной линии из мастерской Макара Савельвича, место, ранее занимаемое галантерейным магазинчиком, освободилось — но так как компания Салтыкова его арендовала чуть ли не на несколько лет вперед, там устроили уже заведение сугубо кулинарное, и даже повесили над входом вывеску «Лапшичная Теплякова». А Дарьюшку поставили там главным поваром (ну а в мастерской она уже обеды готовить перестала за ненадобностью: все работники Савельича в этой лапшичной и кормились теперь, точнее, оттуда к себе еду приносили). Но вот мастерам-оружейникам (и ученикам мастеров) Дарьюшка готовила обеды и ужины все же