составляюсь 10 или 12 миллионов французских ливров, другие простирают их до 18 или 20 миллионов и более: ибо во время своего пребывания в Кобленце он подписывал счета и векселя за поставки для его армии, не ведя никаких расходных книг, и сам не знает, сколько он должен. Кроме этого неодолимого препятствия к его приезду, мне поручили выхлопотать здесь для него разные льготы, в то время совершенно невозможные, и которых министерство никак не могло ему предоставить. Это потребовало бы слишком пространных объяснений: короче, герцог д'Аркур, заведующий здесь дедами французского королевского дома, человек рассудительный, хладнокровный и честный, увидел подобно мне, что доводы, представленные нам обоим лордом Гренвилем[62], были основательны и неопровержимы. Мы отправились, герцог и я, в Гулль для свидания с французским принцем, который находился на русском фрегате, на рейде, и объяснили ему положение дел, советуя возвратиться в Германию. Вы можете судить о моем удивлении, когда, он сказал мне: „Я предвидел все эти затруднения и, поставив себе за правило вести журнал всему, что делаю в важных обстоятельствах, я вам тотчас докажу это“. Он достал большую книгу, писанную его рукою, из письменного стола, находившегося в его каюте, и дал мне прочесть подробное изложение его беседы с князем Зубовым, в которой этот знаменитый временщик выражался следующими подлинными словами, достаточно изобличающими его самонадеянность, непонимание различных форм правления и неумение вести дела: „Все недоумения вашего королевского высочества будут разрешены; Англия сочтет лестным для себя принять вас; она сделает все, что желает императрица, и мы имеем там посланника, который сумеет склонить министерство угождать вам во всем“. Вот каким образом этот молодой любимец, не знавший в России никаких преград, думал управлять всею Европою и считал все возможным, чего только захочет».

Русский посол имел с графом д'Артуа откровенную беседу, в которой он, не стесняясь, высказал ему свой взгляд на его положение. Граф С.Р. Воронцов взял с собою в Гулль своего сына Михаила, и в памяти графа М.С. Воронцова, будущего фельдмаршала, среди ранних детских воспоминаний, сохранилась следующая сцена между его отцом и французским принцем. В полурастворенную дверь мальчик слышал, как отец в горячности сказал принцу: «Когда в жилах течет кровь Генриха IV, то нечего попрошайничать, а надо возвращать себе права свои со шпагою в руках!»

Прождав понапрасну несколько дней в Гулле, граф д'Артуа убедился, что ни на какое содействие Англии ему в настоящее время рассчитывать нельзя и что из всего задуманного дела решительно ничего не выходит… Покоряясь необходимости, он решил вернуться в Германию и снова направился в Гамм, где в это время еще находился его брат, граф Прованский. «Все пришло опять в прежний порядок, т. е. в гостиницу в Гамме», – пишет Ростопчин. Так плачевно закончилось это предприятие, начатое с такими шумными надеждами и с такой уверенностью в успехе.

События эти косвенным образом оказали влияние на судьбу, вернее сказать, на служебное положение, двух русских сановников: графа С.П. Румянцева и графа С.Р. Воронцова.

«Граф Сергей, – отмечает Ростопчин, – твердо рассчитывает на свое посольство[63]. Поручение состоять при графе д'Артуа сблизило его с императрицей, и он опять в большом ходу… Пока граф д'Артуа находился здесь, граф Сергей свободно выражал свой образ мыслей о положении их дел и старался несколько рассеять ослепление, в которое у нас были погружены: он предсказал то, что случилось с ними в Англии, и утверждал, что их не примут, тогда как Эстерхази толковал об усердии английского народа оказать покровительство графу д'Артуа, коль скоро он обратится за помощью». С своей стороны сам Румянцев писал своему отцу, фельдмаршалу графу П.А. Румянцеву-Задунайскому: «Во все здесь пребывание г. Артуасского и доселе государыня изволит позволять мне доступ беспосредственный, и к счастью неизреченному испытываю я, милостивый государь-батюшка, что благоволением, кое делает мне много завистников, удостоен я без всякого с чьей-либо стороны предстательства».

Для графа С.Р. Воронцова экспедиция графа д'Артуа имела, наоборот, последствия крайне неблагоприятные. «Французский принц отправился в Германию, довольно терпеливо покоряясь необходимости, – пишет наш посол в Лондоне, – но окружавшие его лица, из которых половина была пустые хвастуны, а другие интриганы, и которые надеялись играть в Лондоне важную роль, уверили его, что все уладилось бы согласно их желаниям, если бы с моей стороны не было отсутствия доброй воли; и в этом смысле написали они к Эстерхази, а последний возбудил против меня негодование Зубова, уже оскорбленного и недовольного совершенною неудачей замыслов, которые он приписывал себе, но которые, в сущности, неприметно для него самого, нашептал ему Эстерхази». В результате «оскорбленное тщеславие этого молодого гордеца, встретившего лишь во мне одном неповиновение его приказаниям, отомстило мне самым низким образом, – говорит Воронцов, – и человек, служивший более 40 лет с пламенным усердием, стал подвергаться неприятностям при всех возможных случаях. Меня не только обходили по службе и оскорбляли презрительными отзывами, но отказывали даже в самых справедливых просьбах».

В Петербург известие о неудаче графа д'Артуа пришло лишь 30 мая. «Получено с неприятностью известие из Голландии, – заносит в свой дневник Храповицкий, – что в Лондоне не хотели принять графа д'Артуа… Сим поступком очень недовольны здесь».

Неудовольствие императрицы вполне понятно. Ей, разумеется, было неприятно и обидно, что дело, взятое ею под свое высокое покровительство и столь торжественно обставленное, оказалось в сущности так плохо подготовленным и при первом столкновении с условиями международной действительности лопнуло, как мыльный пузырь. Герой отправился восстанавливать французскую монархию, а на деле чуть не попал в долговую тюрьму. Эпическая поэма, новая «Генриада», закончилась пошлым и жалким фарсом. С другой стороны, императрица в душе, вероятно, была рада, что таким образом и на этот раз сам собою отпадал вопрос о посылке русских войск за границу. «Я сначала очень опасался, – писал граф Ростопчин графу Воронцову, – что императрица в первом порыве досады разгневается на вас. Я осведомился, сколько мог, и меня уверили, что г. Морков очень правдиво изъяснил ей настоящее положение дел во Франции, что это ее успокоило и что она сердилась только за недонесение ей о долгах, сделанных принцами в Англии. Эстерхази был некоторое время в немилости, но он довольно ловко оправдал свою оплошность, объяснив ее совестливостью, которая будто заставляла графа д'Артуа опасаться, что упоминание о долгах может быть принято за намек на их уплату. Теперь об этом нет более речи. Она любит дать понять и почувствовать, что только она одна простерла руку помощи этим несчастливцам и приняла их при своем дворе».

Вскоре после графа д'Артуа появился в Петербурге и