Воспоминание о нём окончательно стряхнуло оцепенение. К тому моменту гойдел почти повалил меня на кровать, я чувствовала её острый бортик оголившейся голенью. Наши весовые категории были слишком неравноценны, на кровать опускаться было ни в коем случае нельзя, и я пнула гойдела по ноге, обмирая от страха — первый раз в жизни я подняла на кого-то руку. Вернее, ногу. Это был слабый удар, и отчим его даже не заметил. Слюнявый, дурно пахнущий рот ткнулся в мой, я взвыла и вцепилась зубами в этот самый рот, прокусывая липкую мякоть кожи. Рука нащупала стоящий на тумбочке небольшой, но тяжёлый подсвечник — и, подвывая от страха, я опустила его на голову мужчины так, что у меня чуть запястье не хрустнуло.

Вопреки ожиданиям он не рухнул замертво у моих ног, даже сознание не потерял, но ойкнул — и отступил от меня, потирая лохматую нечёсаную голову, глядя скорее с недоумением, чем со страхом или злостью. Прокушенная мною губа неравномерно распухла, а из разбитого лба медленно текла тоненькая струйка крови. Подсвечник выпал у меня из руки.

— Эй… — гойдел снова сделал шаг ко мне, больно ухватил за плечо, а я рванулась и ударила его по лицу, на этот раз кулаком, неумело, но отчаянно, так, что, наверное, мне было куда больнее — кисть моментально жалобно заныла.

— Не смейте меня трогать, — зашипела я, даже не ожидая, что у меня может быть подобный голос. — Никогда больше не смейте меня трогать!

Отчим мотнул головой, будто не понимая, откуда доносится звук, не понимая смысла произнесённых мною слов, но всё же взгляд его слегка прояснился.

— Я всё помню, — так же тихо, отчётливо и яростно продолжала я, поправляя бельё и платье. — Я всё помню, вы никогда не имели право ко мне прикасаться. Не имели права трогать ребёнка. Спаивать мою мать. И сейчас этот дом будет моим. Вы поняли? Вы не будете жить в доме моей матери. В моём доме. Довольно. И вы больше никогда меня не тронете!

Несмотря на то, что осоловело-растерянное выражение с лица отчима так и не сошло до конца, он утёр рукой сочащуюся кровь и посмотрел на свою перепачканную ладонь — а потом на меня — уже совсем осмысленным взглядом.

— Да что ты можешь… Шлюха, — неожиданно ровным голосом ответил мне он. — Красивая, да. Но всего лишь шлюха.

Я открыла было рот, чтобы снова зашипеть, закричать, и рука опять непроизвольно сжалась в кулак, вызвав болезненную гримасу на лице — и вдруг меня отпустило. И ярость, и обида, и какая-то другая, затаённая внутренняя боль — всё это схлынуло, оставляя за собой незнакомое мне прежде спокойствие. Я обошла стоящего перед собой человека и вышла из комнаты, ни на секунду не сомневаясь, что он за мной не пойдёт.

Не оглядываясь.

Спустилась вниз, не глядя по сторонам. Если я останусь жива по истечении этой солнечной фазы, то получу наследство, разорву контракт и сделаю то, чем только что грозилась — попробую обратиться к нотариусу и вернуть себе дом матери. А если нет… ничего уже не будет иметь значения.

Лорд Авертер, как и обещал, ждал меня в экипаже, прикрыв глаза. Я распахнула дверцу — рука снова протестующе заныла.

— Поехали, — сказала я, даже не дав себе возможности полюбоваться его лицом, оставив вежливое обращение.

Он не спал и открыл глаза мгновенно. Явно собирался сказать что-то саркастичное — но резко осёкся, увидев, в каком виде и состоянии я нахожусь. Волосы растрёпаны, глаза, наверняка, блестят, щёки пылают.

— Что случилось? — резко спросил лорд Авертер и вышел из экипажа.

— Ничего. Я решила все свои вопросы. Нужно возвращаться.

— Почему так долго? Вы поговорили с матерью?

— Мать умерла несколько дней назад. Поехали.

— Умерла? Леди Римия… Я соболезную вам, это всё… — он вдруг увидел мою ладонь с полоской содранной кожи, и я буквально всем телом почувствовала, как от него повеяло холодом.

— Что случилось? Римия, не вынуждайте меня…

— И не собираюсь, — устало ответила я, прислоняясь к экипажу. — Можно мне сесть?

Он, наконец, подвинулся, пропустил меня вперёд, а потом сел сам — но не стал отодвигаться на другой конец сидения, напротив — осторожно взял мою руку и стал разглядывать ранку.

Врать я не стала.

— Мой отчим был пьян. Попытался схватить меня… Одним словом, ничего особенного. Ничего нового. Всё обошлось.

— Почему вы меня не позвали? — глухо спросил лорд Авертер. — Я бы… Чорай, надо было идти с вами, почему вы сразу не сказали, что…

— Я должна была сама, — невнятно ответила я. — Хотя бы раз в жизни. Я сама до этого… я как будто ничего вообще сама до этого не делала.

Некоторая воинственная эйфория окончательно уступала место опустошению.

— Если бы я знал, что в вашем доме есть опасный для вас человек… Он вас… обижал в детстве? Бил?

— Если бы, — я усмехнулась, а лорд Авертер понял и вспыхнул, но я всё равно закончила. — Он растил из меня шлюху. С самого детства. Учил… понемногу. Всякому. И успешно вырастил. Все остались довольны.

Лорд Авертер сжал зубы, и я вдруг испугалась, что он этого так не оставит, и мы вообще сейчас никуда не поедем. А потом подумала — может, оно и к лучшему? Матери больше нет. Я могу не опасаться ничего, как бы дальше всё не сложилось.

— В любом случае, сейчас делать ничего не нужно. Давайте вернёмся в замок. Пожалуйста.

Воздух в экипаже словно сгустился, и я, не зная, как разрядить обстановку, неловко положила руку лорду Авертеру на плечо. Он то ли не обратил внимания, то ли решил не обращать, но руку мою не стряхнул, однако странным образом дышать стало легче.

— Не говорите так. Вы были ребёнком, и никто не имел права…

— Но вы же тоже так думаете. Все так думают.

Экипаж, наконец, тронулся, и я была рада, что теперь моя дрожь не так очевидна.

— На самом деле… несмотря ни на что, я не думаю о вас плохо, Римия.

— Ну, да, — опустошение нарастало, пережевывало меня. — Вы вообще обо мне не думаете.

Лорд Авертер посмотрел на меня. Странно. Его тёмный кофейный взгляд был странным.

— Хотел бы я, чтобы это было так.

Не знаю, что произошло дальше, точнее, я не смогла бы объяснить — как. Лорд Авертер сидел близко, и меня словно качнуло ветром, сначала я прижалась боком, а затем приподнялась, потянулась к нему — а он не успел