Вся коллекция художественных ценностей, которые, надо полагать, были скуплены Орловым-Чесменским во время его пребывания за границей, все эти украшения из серебра и драгоценных камней, по мнению Фотия, заслуживали лишь уничтожения. Разгневали Фотия также «в разных местах мраморные идолы в саду и близ дома во дворце у дщери…»

«Девица Анна» (как именовал Фотий Орлову отныне и всегда) не перечила разбушевавшемуся аскету. И исполнила всё, чего он требовал. Европейским шедеврам не просто отказали от дома – их, по сути, уничтожили. Орловские сокровища, спасённые от наполеоновских мародёров и от московского пожара 1812 года, «пошли в распыл». Драгоценные камни и жемчуг выламывали из оправы, чтобы отдельно пожертвовать для украшения церквей, а сами произведения искусства, для храмов, естественно, не годившиеся, распродавали – да так, чтобы не получить какой-либо выгоды. Бывший в то время в Москве итальянец Негри вспоминал, что «вдруг, в течение трёх дней, полил целый дождь самых драгоценных и художественных произведений из дома графини Анны Алексеевны и наводнил лавки торговцев подобными предметами. Отдавали их за бесценок, среди них были и картины, мраморные изваяния и художественные редкости с вынутыми из них камнями, потерявшие вследствие этого свою ценность».

Чем-то это напоминает «костры тщеславия», на которых по велению итальянского религиозного фанатика Савонаролы сжигали книги, картины и предметы роскоши.

Таков уж был Фотий (в миру – Пётр Никитич Спасский). Из-за своей непримиримости он и оказался в одном из самых бедных монастырей Новгородчины. Окончил в 1814 году семинарию, служил учителем Закона Божьего в Кадетском корпусе, в 1817-м принял монашеский постриг, получил священный сан – и на этой скромной должности ополчился на высокопоставленных лиц империи, по его мнению, «верующих в антихриста, диавола и сатану». В обществе действительно сильны были в тот момент мистические настроения, в глазах Фотия губительные для благочестия православных. Тут как раз случился казус, сыгравший роль «спускового крючка»: законоучитель Морского корпуса иеромонах Иов в припадке душевной болезни порезал ножом иконы в своей церкви. Фотий объявил, что к этому иеромонаха привело его вступление в «ложу» Лабзина.

Александр Михайлович Лабзин был русский философ, писатель, переводчик «Женитьбы Фигаро» – но также религиозный просветитель и один из крупнейших деятелей русского масонства, основатель ложи «Умирающий сфинкс». Он издавал религиозно-нравственный журнал «Сионский вестник» и выпустил 30 книжек под именем Угроз Световостоков. Успех этих книжек был огромный; они стали любимым чтением в благочестивых семьях. Лабзин был настоящий интеллектуал – в конце жизни, высланный в Симбирскую губернию, он самостоятельно изучал высшую математику. И человек столь же непримиримый, как и его главный враг: это он – Лабзин, будучи вице-президентом Академии художеств, горячо протестовал против того, чтобы в академию избраны были некоторые высокопоставленные лица лишь из-за того, что они-де «близки к государю», поскольку, словами Лабзина, императорский кучер Илья к нему ещё ближе. Вышлют его, впрочем, не из-за этого, а из-за доносов в «компетентные органы» того времени на то, что популярный автор вольно-де трактует библейские истины. Доносы и «оргвыводы» стали возможны после того, как цензором изданий Лабзина был назначен видный борец с мистиками архимандрит Иннокентий (Смирнов) – человек, чьим верным учеником считал себя Фотий, видевший в архимандрите «образ жития благочестивого».

Вот «против масонов, иллюминатов, методистов, Лабзина, Сионского вестника и прочих» и ополчится Фотий. Ополчится публично: в апреле 1820-го он «возвысил голос свой, яко трубу», не где-нибудь, а в Казанском соборе, произнеся яростную проповедь. И произнёс Фотий её уже после внушения от властей, не желавших «религиозной войны» в высшем обществе. Между тем «война» уже шла, и Фотий прекрасно знал, что у него много не только противников, но и сторонников, одинаково могущественных. После проповеди его, конечно, выслали из столицы – так он и оказался в захудалом Деревяницком монастыре на окраине Новгорода. Но среди слушавших проповедь в Казанском соборе была и Анна Алексеевна.

Она впечатлилась: «Он возбудил во мне внимание тою смелостию, тою неустрашимостию, с какими (…) стал обличать господствующие заблуждения в вере. Все было против него, начиная со двора. Он не побоялся этого». Графиня послала Фотию цветы и подарки…

Лучшего духовного отца, чем этот «новый Савонарола», она, видимо, не могла себе и пожелать.

Полагаем, что и он не мог бы пожелать себе лучшей духовной дочери. Орлова-Чесменская была не только послушлива, но и по-своему влиятельна. Множество знакомств на самых «верхах» давали ей возможность не только письмами и пожертвованиями поддерживать Фотия, оказавшегося в захолустье, но и хлопотать о его «реабилитации». И вот уже новый митрополит Серафим переводит Фотия в Сковородский монастырь с возведением в архимандриты, затем вызывает его в Петербург. В столице Анна знакомит «Савонаролу» с обер-прокурором Синода князем Голицыным, они втроём ведут беседы, как утверждал возвращённый проповедник, «по три, по шести и до девяти часов в день». И заодно готовится его встреча с императором.

Слово не только Голицына, но и Орловой-Чесменской кое-что значит для Александра I. Он помнит заслуги её отца при формировании русского ополчения и знает, как вела себя сама Анна Алексеевна во время наполеоновского нашествия. К тому же среди его любимцев – один из героев Отечественной войны Алексей Фёдорович Орлов, а с ним Анна Алексеевна дружна более, чем с другими её кузенами и кузинами; это тоже хорошая рекомендация для графини. И у Александра нет тех счетов к братьям Орловым, которые имелись у Павла I, ненавидевшего графов за причастность к перевороту 1762 года, а более – за верность Екатерине II. Если на то пошло, пушкинское «дней Александровых прекрасное начало» свой отсчёт вело с события ужасного, в биографии Александра Павловича был «собственный переворот» 1801 года, доставивший ему корону. Никто никогда не утверждал, будто Александр участвовал в заговоре против своего отца, но никто и не отрицал, что он был в курсе происходящего. У участников заговора против Павла Петровича (и у его убийц) мотивы были разные, но среди них имело место, как и в 1762-м, также стремление к очередной «национальной революции» – учитывая ориентированность свергаемых императоров на прусские ценности. А Александр пообещал заговорщикам, что при нём «всё будет, как при бабушке», то есть при Екатерине.

…Встреча архимандрита с царём состоялась. Беседа шла «о делах веры и церкви». «Беседа» – мягко сказано: скорее, Фотий пытался наставлять государя. Архимандрит оставался непреклонен до надменности: попав во дворец, осенял крестом все входы и выходы, «помышляя, что тьмы здесь живут и действуют сил вражиих». По сути, он начинает открытый поход против «врагов веры, сынов беззакония», и прежде всего князя Голицына, считающего себя покровителем «Савонаролы» – обличая обер-прокурора в покровительстве мистикам. Такие же