о крови.

— Именно о ней. Добрава родила дочь — и умерла. Рогнеда была беременна — и умерла. Лада узнала, что вместо неё готовят ложь, — и стала мёртвой при жизни. Огнеслава нашла строку обета — и умерла за дверью. Неждан мог стать знаменем — и умер, когда перестал быть удобным. Ясну пытались отравить сегодня утром.

Я сделала шаг к столу.

— Это не проклятие. Это наследование.

Тишина стала глубже.

Даже те, кто не хотел понимать, поняли.

Слово «наследование» было опаснее слова «ведьма».

Ведьму можно сжечь.

Наследование сжигает роды.

Святозар поднялся.

— Черноречье требует знать: Милена обвиняет Волчий дом в убийстве своих жён?

— Я обвиняю не дом. Я обвиняю тех, кому выгодно, чтобы дом рухнул.

— Ты защищаешь Ратибора?

В его голосе было презрение.

И боль.

Почти настоящая.

— Я защищаю правду.

— Нет, — сказал он тихо. — Ты выбрала клетку.

— Нет. Я выбрала не молчать в ней.

Он хотел ответить, но двери гридницы открылись.

Все повернулись.

Вошёл Ратибор.

На этот раз его не поддерживали под руки.

Это было хуже.

Потому что я видела, какой ценой ему даётся каждый шаг.

Он шёл сам, но слишком прямо. Так ходят люди, которые знают: если чуть согнутся, упадут. На нём был тёмный княжий кафтан, наспех надетый поверх простой рубахи. Пояс застёгнут криво. Лицо бледное, глаза сухие, под ними тени.

За ним шёл Климент — перевязанный, слабый, но живой.

Потом Остромир.

Потом Тихон, которого вели двое конюших.

Потом Борька, серый от боли.

Потом Варка.

Потом Сивка.

Живые свидетели входили в гридницу один за другим.

Не красивые.

Не сильные. Не удобные.

Но живые.

Радомир впервые потерял мягкость лица.

Совсем ненадолго.

Но я увидела.

Ратибор дошёл до княжьего места.

И сел.

Не потому что был слаб.

Потому что это было его место.

— Совет, — сказал он хрипло, — будет при мне.

Миронег поклонился.

— Мы рады видеть князя.

— Не ври громко. У меня болит голова.

По залу прошёл нервный смешок и сразу умер.

Ратибор посмотрел на меня.

— Ты собрала кровь?

Я поняла, что он имеет в виду не кровь в чаше, не кровь на рубахе, не кровь на снегу.

Имена.

Следы.

Свидетелей.

— Да.

Он кивнул.

— Тогда назови.

Я вдруг почувствовала, как страшно.

Не искать в темноте. Не бежать по лесу. Не сидеть в дымной бане.

А говорить, когда все смотрят.

Потому что теперь от каждого слова зависело, кто умрёт следующим.

Я положила на стол дощечку с именами.

Добава.

Рогнеда. Лада. Огнеслава. Пустое место для пятой.

— Пятая жена не кровь отдаст, — сказала я. — А кровь назовёт.

Велемудр, стоявший у дальней стены, поднял голову.

Я посмотрела на него.

— Поправьте, если это ложь.

Он молчал.

Это молчание было громче признания.

Я повернулась к совету.

— Тогда слушайте.

Радомир тихо сказал:

— Осторожно, княгиня. Неверно названная кровь может погубить невинных.

— Знаю.

Я посмотрела на него.

— Поэтому начнём с того, кто должен был стать князем, когда все дети Ратибора умрут.

В этот миг снаружи ударил колокол.

Не церковный.

Тревожный.

Один раз.

Потом второй.

Двери распахнулись, и в гридницу вбежал дружинник с перекошенным лицом.

— Княже! Детский терем!

Ясна.

Мир будто остановился.

— Что? — Ратибор поднялся так резко, что едва не рухнул.

Дружинник сглотнул.

— Дым из окна. Дверь заперта изнутри.

Я не помню, как сорвалась с места.

Только увидела, как Радомир опустил глаза.

И как Миронег Сухорукий впервые позволил себе настоящую улыбку.

Глава 40 Запертая изнутри

Я бежала к детскому терему и не чувствовала ног.

Снег летел из-под сапог, воздух резал горло, за спиной гремели шаги Добрыни. Далеко позади кто-то кричал, чтобы закрыли ворота. Кто-то звал воду. Кто-то повторял имя Ясны так, будто от одного этого девочка могла остаться живой.

Я не обернулась.

Если огонь дошёл до неё — мы опоздали.

Если дым — ещё нет. Если яд — неизвестно.

Самое страшное в детях: у них мало времени. То, что взрослый переживёт, ребёнка ломает за минуты.

У крыльца детского терема толпились дружинники и слуги. Из верхнего окна тянулся серый дым — не густой, не огненный, но злой, едкий. Такой дым делает своё дело тихо: сначала щиплет глаза, потом забирает голос, потом силы.

— Отойти! — рявкнул Добрыня.

Люди рассыпались.

У двери стоял молодой стражник, белый как снег.

— Заперто изнутри, воевода!

— Кто внутри?

— Княжна. Малуша. Рада с водой заходила. Потом дым пошёл.

Рада.

Я вспомнила тонкую девочку из терема. Почти ребёнок. Та самая, что смотрела на княжий дом с восторгом и ужасом.

— Варка? — спросила я.

— В гриднице была.

Конечно.

Именно поэтому сейчас.

Добрыня навалился на дверь плечом. Дерево застонало, но не поддалось.

— Ясна! — крикнула я. — Малуша!

Изнутри донёсся кашель.

Потом тонкий голос:

— Не открывайте!

Я застыла.

— Малуша?

— Не открывайте сразу! Она там!

Добрыня повернул ко мне голову.

— Кто?

Внутри снова закашляли. Потом другой голос, совсем слабый:

— Ушла… через низ…

Рада.

Я прижалась к двери.

— Малуша, слушай меня! Дым идёт снизу или сверху?

— От печи… и от лавки… Госпожа, Ясна у окна!

— Лица тканью закрыть! Ниже к полу! Дверь сейчас выбьют!

— Нельзя! — снова крикнула Малуша. — Там засов упал! Он держит!

Она была в дыму, напуганная, с ребёнком на руках — и всё равно пыталась объяснить.

Добрыня уже поднимал топор.

— В сторону от двери! — крикнула я.

Изнутри что-то зашуршало.

— Рада не может! — ответила Малуша. — Её придавило!

Добрыня застыл на один удар сердца.

Потом сказал:

— Милена, отойди.

Я отошла.

Он ударил не по середине, а по нижней доске. Первый удар вошёл глубоко. Второй расколол дерево. Третий выбил щель, и из неё вырвался дым.

Я упала на колени, закрывая лицо рукавом.

— Воды сюда! Ткани!

Любомир, который успел добежать следом, выхватил у служанки ведро и вылил на ближайшую простыню.

— Держите, княгиня!

Добрыня ударил ещё раз. Дверь треснула, но засов действительно держал её изнутри, перекошенный, зажатый тяжёлой лавкой.

— Через окно, — сказал он.

Я посмотрела вверх.

Окно маленькое. Для взрослого — почти никак. Для мальчишки или худой служанки — возможно.

— Лестницу!

— Долго, — сказал Любомир.

И