– Господи! – простонал поэт, до него начало доходить. – Я не туда его положил! Оно, вероятно, где-то в моём сундуке, внизу.

– Да, вероятно, потому что это сундук мистера Кука. Так или иначе, документ положен куда следует, так как я его видел – Лауреат представил его в качестве квитанции. Вышвырните болвана!

Но Эбенезер, осознав своё прискорбное положение, упал на колени и обхватил ноги помощника.

– Нет, умоляю, не топите меня! Добрые господа, я признаю, что хотел одурачить вас, но это был просто розыгрыш, всего лишь первоапрельская шутка. Я слуга Лауреата, в точности как подтвердил этот джентльмен, и в доказательство у меня с собой есть его тетрадь. Заклинаю, отведите меня к господину, и я попрошу у него прощения. Клянусь, это обычный розыгрыш!

– Что скажете, сэр? – осведомился один из матросов.

– Возможно, он говорит правду, – согласился помощник, сверившись с бумагой, которую держал в руке. – Мистер Кук оплатил проезд слуги, но никого с собой из гавани не привёз.

– Думаю, он просто мазурик-авантюрист, – сказал Джозеф.

– Нет, клянусь! – крикнул поэт, вспомнив, что утром Берлингейм застолбил места для Эбенезера и себя самого в качестве Бертрана-слуги. – Я Бертран Бёртон из Сент-Джайлс-ин-Филдс, господа – слуга мистера Кука и его отца!

Помощник немного обдумал услышанное.

– Ладно, суньте его вниз, пока хозяин не признает.

При всей незавидности своего положения Эбенезер испытал некоторое облегчение: он рассудил, что и планировал остаться на борту любой ценой, а уж коль скоро сумел, то будет настаивать на своём, пока остальные не убедятся в подлинности его личности и самозванстве таинственного незнакомца.

– Ах, Боже, благодарю вас, сэр!

Матросы повели его на бак.

– Не за что, – поклонился помощник. – Через час мы будем уже в море, и если ваш господин не признает вас, вам предстоит долгое плавание домой.

Глава 11. Отплытие с Альбиона: Лауреат в море

Так и вышло, что в скором времени, когда якоря подняли и вывесили на кат, шкоты отбросили, паруса расправили, закрепили тросы, фалы и затяжки, а «Посейдон» вышел в море на широкий простор за мыс Лизард, Эбенезер не смог засвидетельствовать этого зрелища в обществе джентльменов с квартердека: безутешный, он лежал в гамаке на баке – один, поскольку команда была занята наверху. Да, последние слова помощника прозвучали достаточно жутко, но поэт, сказать по правде, больше не хотел вернуться в таверну «Король морей». Конечно, существовала возможность, что самозванец не испугается, но в качестве последнего средства наверняка позволит подлинному Лауреату изображать слугу, нежели приговорит его к утоплению, тогда как в плане Берлингейма Эбенезер не усматривал ничего, кроме верной гибели. И вот, обдумав всё, он счёл, что его действия весьма благоразумны, а может быть, даже самые лучшие, какие только можно вообразить в сложившихся обстоятельствах. Случись ему пойти на это по совету Берлингейма и окажись друг рядом, чтобы морально поддержать его на предстоящем допросе, поэт мог бы по-прежнему бояться, но не был бы удручён. Эбенезера ошеломляло, у него потели ладони и прерывалось дыхание от того, что он самолично решился взойти на борт «Посейдона», представиться Бертраном Бёртоном, объявить помощнику о своей подлинной личности и, наконец, отречься от заявления, а также рискнуть жизнью ради Молдена. Он слышал громыхание якорной цепи, топот ног на палубе над головой, выкрики штурмана, матросскую запевку на линях; он почувствовал, как корабль чуть накренился на левый борт и двинулся наименьшим ходом, но поэт был безутешен – едва ли не вновь заболел, как той последней ночью в лондонской комнате.

Тут по наклонному трапу в каюту наполовину спустился немолодой матрос – беззубый, лысый морской волчара с жёстким взглядом, впалыми щеками, бесцветными губами, желтоватой кожей и здоровенной болячкой на носу.

– Живо, парнишка! – протрещал он с лестницы. – Тебя ждёт на юте капитан.

Эбенезер проворно выпрыгнул из гамака, продолжая сжимать тетрадь, и, не учтя наклона палубы, тяжело ударился о ближайший шпангоут.

– Стоп! Силы небесные! – пробормотал поэт.

– Гы-гы! Пошевеливайся, сынок!

– Чего от меня хочет капитан? – спросил Эбенезер, выравниваясь у подножия лестницы. – Может быть, он понимает, кто я такой и как сильно оскорблён?

– Наверное, он протащит тебя под килем, – гоготнул старик и злобно ущипнул поэта за щеку – так яростно, что до слез. – Там столько ракушек, что хватит катрана[130] ободрать. Пошёл!

Ничего не оставалось, как вскарабкаться по лестнице на главную палубу и проследовать за неприятным проводником на ют, где стоял капитан – багроволицый, безбородый, тучный тип с двойным подбородком и грозный, как все кальвинисты, но с греховной искрой в глазах и мокрыми алыми губами, от которых нахмурился бы Арминий[131].

Эбенезер, потирая болевшую щеку, отметил, что джентльмены на квартердеке перешёптываются при виде его, и понурил голову. Когда поэт ступил на лестницу, ведущую на ют, старик поймал его за куртку и дёрнул назад.

– А ну-ка охолони! Палуба юта не для таких, как ты!

– Хорош, Нед, – махнул ему капитан.

– Что вам угодно, сэр? – спросил Эбенезер.

– Ничего. – Капитан с любопытством взглянул на него сверху вниз. – Это мистер Кук, твой хозяин, желает тебя видеть, а не я. Ты по-прежнему утверждаешь, что служишь ему?

– Да.

– Ты знаешь, что порой случается с зайцами?

Эбенезер посмотрел на вечернее небо, темневшее на востоке, и грозовые облака на западе, увидел белопенные воды и быстро удаляющиеся скалы Англии. Сердце ёкнуло.

– Да.

– Отведи его в мою каюту, – приказал Неду капитан. – Но не забудь постучать: мистер Кук занят стихосложением.

Эбенезер был впечатлён: сам он не посмел бы истребовать подобную привилегию. Кем бы ни был самозванец, он-таки обладал замашками ранга, на который претендовал!

Матрос взял поэта за рукав и повёл на кормовую оконечность квартердека к сходному люку, который открывался в капитанскую каюту. Они спустились по короткой лестнице в помещение, на вид являвшееся штурманской рубкой, и старый Нед постучал в дверь кормовой части.

– Кто там? – спросили изнутри.

Голос был резкий, уверенный и слегка раздражённый: явно не принадлежавший человеку, боящемуся разоблачения. Эбенезер вновь подумал о тёмном море и содрогнулся: шансов добраться до берега не было.

– Прошу прощения, мистер Кук, – сунулся Нед, сам перепуганный. – У меня здесь мошенник, который утверждает, будто он ваш слуга, сэр… Тот, что пытался выдать себя за вас, сэр.

– А! Давай его сюда и оставь нас, – ответил голос, как будто смакуя перспективу.

Из головы поэта выветрились всякие мысли о победе: он решил просить пощады и ничего сверх… Разве что ещё – обещания вернуть, когда они достигнут Мэриленда, предписание от лорда Балтимора, которым