приказал разрушить их. Таким образом, флоту удалось пройти по реке и соединиться с армией. Теперь Юлиан был уже в состоянии нанести врагу решительный удар, поскольку мог переправиться с правого берега Евфрата на левый, где находился Ктесифонт. Он распорядился снять с транспортных судов осадные машины и поместил на них легионеров. Затем, разделив флот на три части, Юлиан поставил во главе первой, состоявшей из пяти судов, командующего авангардом Виктора, дав ему приказ навести понтонный мост на противоположный берег. Советники, лишенные стратегической фантазии, считали это предприятие слишком дерзким. Однако Юлиан, советовавшийся с приближенными только формально, привел свой план в исполнение: в назначенный час он без колебаний двинул вперед императорский стяг, дав тем самым сигнал к высадке. Приблизившись к берегу, корабли резко замедлили движение. Противник встретил римлян градом горящих стрел, которые были обмотаны смоченными в нефти паклей. Несомненно, что корабли были бы превращены в пепел вместе с их экипажами, если бы следовавший за ними на своей галере Юлиан не призывал легионеров не бояться врага и прикрываться щитами, поскольку атака горящими стрелами должна прекратиться сразу же после высадки. Плывя в пенящихся водах реки, легионеры отважно устремлялись на берег, который храбро защищали вражеские всадники-катафрактарии, тогда как пешие персы метали сверху огромные камни. Экипажи остальных кораблей быстро закрепили понтонный мост и приступили к высадке, не взирая на град горящих стрел. В этой схватке привычные сражаться со слонами арабы выводили огромных животных из строя, рассекая им жилы на ногах секирами. Юлиан, бывший в этой битве и воином и полководцем, то сам сражался врукопашную, то устремлялся на другой край битвы, воодушевляя легионеров своими пламенными воззваниями. Порыв легионеров постепенно разрывал одну за другой линии вражеской обороны. Вскоре ветераны-галлы уже сломили последнее сопротивление персидских воинов в панцирях и с луками в руках, стоявших плечом к плечу, образуя непреодолимую живую стену. Неожиданный удар римской конницы с тыла вызвал панику в рядах персов. Все они бросились в бегство, пытаясь спастись, укрывшись в лагере Сурены, тогда как римляне рубили их мечами, а затем снимали доспехи с трупов. В пылу битвы они, несомненно, могли бы добраться до стоявшего на том же берегу на расстоянии двух километров Ктесифонта и ворваться в город (конечно же, рискуя при этом оказаться в западне, поскольку персы могли закрыть за ними ворота), однако стремление к захвату добычи увлекло их во вражеский лагерь. Поэтому, когда персы во главе с Суреной, Нарсесом и сыном царя Шапура спасались бегством в город, римляне грабили в шатрах персидских военачальников все, что было там ценного, – золото, дорогие ткани, украшения. Вернувшись, наконец, в свой лагерь, они окружили палатку императора и громко славили его. За победу или за удачный грабеж? Слушая их и огорчаясь из-за жадности армии, большую часть которой составляли проходимцы, стремившиеся к обогащению, и только незначительную – истинные римляне, чьим идеалом было могущество родины, Юлиан думал о бескорыстии и патриотизме армии Юлия Цезаря. Персы потерпели поражение, потеряв в битве более двух с половиной тысяч воинов, а римляне одержали победу, потеряв только семьдесят человек. Август произнес хвалебную речь в честь павших в бою и наградил отличившихся. При этом он, сохраняя верность клятве, принес жертву не Марсу, а Юпитеру…

* * * * *

Радость Юлиана по поводу великой победы омрачала тревога о судьбе северной армии. Несмотря на все поиски арабов Авраама в горах Курдистана, о Прокопии и Арсаке по-прежнему ничего не было известно. Допуская, что они могли попасть в засаду в ущельях Курдистана, Юлиан стал уже обдумывать возможность ведения дальнейших действий только собственными силами. Он созвал на военный совет военачальников и ученых, чтобы услышать их мнение по поводу того, следует ли осаждать Ктесифонт или же начать отступление. Совещание оказалась драматичным: военачальники во главе с Луцилианом советовали отказаться от осады города, которая продлилась бы, по крайней мере, шесть месяцев, поскольку город располагал необычайно мощными стенами. Однако, в противном случае, римляне оказались бы между двух огней – яростно сопротивляющимися осажденными и весьма боеспособной армией Шапура. С другой стороны, храбрый галльский воин Дагалайф от имени легионеров призывал Юлиана взять Ктесифонт, чтобы окончательно подорвать этим решительным ударом боевой дух персов, которой и так уже падал после непрестанных поражений. И ученые устами Максима закликали Юлиана оправдать их надежды, продолжив поход, поскольку боги уже явили ему свое благоволение, послав целый ряд побед. Однако самый старый из прорицателей, этрусский гаруспик, продолжал настаивать на том, что предзнаменования неблагоприятны. Раненый военачальник Виктор, которого принесли на носилках, призывал августа не отступать. Слушая настроенных на поражение, как ему казалось, военачальников и неспособных оценить действительность ученых, Юлиан впервые испытал колебания. Среди этих колебаний он обратился за советом к своему советнику, язычнику Аринфею, мнение которого ценил особенно высоко (как и Василий Великий, о чем свидетельствует одно из его посланий). Благородный житель Константинополя, не колеблясь, высказался за отступление. Одержав победу над гирканами и скифами, которым Констанций платил за то, чтобы те беспокоили персов своими набегами, Шапур был теперь исключительно силен. Кроме того, советник сомневался в моральных качествах армии, которую, за исключением дисциплинированных галльских легионеров, составляли различные лишенные идеалов отбросы общества, консервативные христиане и корыстолюбивые арабы. Что еще, кроме далеко зашедшего разложения армии, должны означать заговор, десять участников которого он распорядился казнить в Антиохии, и стрела, пущенная кем-то неизвестным в его коня Вавилона? Понимая, что мнение Аринфея должно оказать на Юлиана решающее воздействие, Максим театральным жестом напомнил августу о его божественном предназначении – уничтожить гнусную восточную державу, поскольку Юлиан являлся новым воплощением Александра. Несмотря на это, Орибасий отговаривал Юлиана от продолжения похода как врач, поскольку войско могло заболеть из-за непривычной жары, вредных для здоровья болот и ядовитых насекомых. Молчание Приска удивило императора. Когда он спросил софиста о его мнении, тот ответил, что, кроме сына Филиппа, никому не удалось покорить персов. Юлиан обвел взглядом ученых, и горькая усмешка появилась на его бледном лице. «Даже если у кого и было войско Александра, то не было его доблести…», – тихо сказал он и жестом распустил собрание. Внезапно Юлиан спросил начальника интендантской службы, на сколько дней хватит еще припасов (якобы совсем забыв о том, но в действительности для того, чтобы скрыть свои мысли). Когда тот ответил, что припасов хватит только на тридцать дней, Юлиан вопросительно глянул на Луцилиана, желая узнать, возможно ли еще плыть обратно по Тигру. Наварх решительно исключил такую возможность: чтобы проплыть по реке