это меня святой, глупой или сломленной, но я по-прежнему не могу ненавидеть богов, хоть и желаю, чтобы они снова уснули. Когда вокруг соборов вспыхивает очередной бунт, а люди учиняют беспорядки, бросая в окна конский навоз, я все равно считаю это кощунством, несмотря на то что понимаю их ярость. Как бы они ни ошибались в отношении богов (а я уже не уверена, ошибаются ли они), я не могу отвергнуть их так, как Имвада, Вария и, что самое ужасное, Араунн.

Раньше Араунн всегда был моим утешением. Он пытается быть им и сейчас. Сидит со мной за завтраком, водит меня на прогулки во дворцовые сады и улыбается во время ужасно долгих королевских обедов. Когда-то этого было бы достаточно. Когда-то я была рада, что наследник королевского дома так обо мне заботится. Но теперь, когда он улыбается мне, я думаю лишь о том, как легко он забыл о боли Мириякхель.

Я вспоминаю, с какой улыбкой он создавал святых в Унданне, и понимаю, что, какие бы мысли по отношению к Араунну ни появлялись в моей голове, мне все равно придется выйти за него замуж и родить ему наследников.

– Ты колдунья, – говорит мне Рувен. – Со своей силой ты можешь не только сбежать от него, но и убить все эту чудовищную королевскую семью.

Но я не могу. Не могу отказаться от своей любви к богам. Пусть я сомневаюсь в них и иногда даже ненавижу, я не могу представить свою жизнь без этой любви. Я хочу видеть больных исцеленными и защищенными, но это желание неразрывно связано с почитанием мной Нин-Анны. Я хочу видеть, как все, кто наживается на бедственном положении нищих святых, находят свое наказание, но не могу отделить это желание от жажды крови Мор-Ивы.

И в конце концов именно Вария меняет все.

Через неделю после того ужасного вечера в доме премьер-министра мы втроем вновь стоим в спальне королевы Имвады и смотрим, как она расчесывает длинные рыжие пряди своих волос. Вместо того чтобы прислушиваться к разговору, я смотрю на своды потолка и размышляю, чем занять себя завтра. Я до сих пор не понимаю, что буду делать с ужасной бесконечной пустотой, в которую превратилась моя жизнь, когда мне не приходится исполнять роль невесты Араунна.

А затем я слышу, как Вария говорит:

– Прошлой ночью едва не сожгли монастырь Нин-Анны. Я не могу понять, почему…

– Что? – спрашиваю я, мгновенно приходя в себя, и Имвада поднимает бровь.

– О, ты наконец-то решила послушать нас.

– Прошлой ночью у вашего монастыря собралась толпа, – говорит Вария, сверля меня взглядом. – Монастырь предлагал еду и кров святым, которым было некуда идти, но пошли слухи, что они держат их в плену и заставляют творить чудеса в больнице. Вот почему… – Она снова поворачивается к матери. – Нам не терпится сделать что-нибудь для новых святых.

Толпа, которая почти сожгла монастырь.

Мне становится дурно. Я сделала все возможное, чтобы выкинуть из головы мысли о монастыре и тоску по нему. Я была так зла на монахинь за то, что они отослали меня, и за то, что на самом деле они никогда не хотели, чтобы я оставалась с ними. Но теперь эта старая рана почти не имеет значения, особенно когда думаю об Анабекхе, которая трудится день и ночь, чтобы исцелить всех тех, кого я никогда не исцелю, и о Мириякхель, которой я обещала, что в этих стенах она будет в безопасности.

– Я должна навестить их, – бормочу я.

Все присутствующие в комнате устремляют на меня свои взгляды. Имвада – скептический, Араунн – обеспокоенный, а Вария – взгляд, который невозможно расшифровать, почти заставляя меня забрать свои слова обратно. Но затем, собравшись с духом, я произношу:

– Вы же понимаете, что хотя бы одному из членов королевской семьи было бы не лишним проявить заботу о таких верных подданных, которые любят богов и почитают святых.

– Хорошо, – наконец говорит Имвада после недолгого раздумья. – По крайней мере, это не помешает нашим целям, в отличие от других предложений, озвученных сегодня ночью. – Она бросает усталый и презрительный взгляд на Варию.

– Что, правда? – интересуется Рувен, стоящий в углу комнаты. – Тебе так не терпится вернуться к своим хозяевам, поджав хвост?

Хоть я все еще не простила Рувена, я уже не обижаюсь на него, как раньше. Просто знаю, что его ярость направлена не на меня. Наоборот, он проявляет ее ради меня.

«Даже сейчас ты бы поступил по-другому? – беззвучно обращаюсь к нему я. – Разве в храме Сарриэла ты не надеялся хотя бы немного порадовать монахов, которые тебя вырастили?»

Рувен открывает рот, чтобы что-то мне ответить, но затем просто кивает в знак подтверждения. И на следующий день я возвращаюсь в монастырь.

Только теперь я приезжаю сюда в королевской карете. Но, когда меня проводят в кабинет матушки Уны, не могу отделаться от ощущения, что снова стала глупой беглянкой. Будто я все еще маленькая девочка, которой нужно ее одобрение.

Сначала я слышу, как открывается дверь, а затем поворачиваюсь и вижу входящих в комнату матушку Уну и Анабекху.

Я изумлена тем, как постарела матушка Уна. Она выглядит не просто старой, а хрупкой. Возможно, раньше я просто не замечала перемен в ее внешности, я просто не обращала внимания на морщины на ее лице, на ее опущенные, словно под невероятной тяжестью, плечи и на ее медленные шаги. Эти изменения происходили на протяжении последних нескольких лет, но, когда я раньше смотрела на матушку Уну, я всегда видела в ней только сильную, решительную женщину, которая объявляла маленького ребенка избранницей Нин-Анны.

Анабекха, стоящая рядом с матушкой Уной, наоборот, все еще молода, ослепительно красива и обеспокоена. Войдя в комнату, она, что совершенно ей не свойственно, прикусывает губу, но, когда наши взгляды встречаются, улыбается мне, нервно поправляя вуаль.

– Да благословит тебя Нин-Анна, дитя мое, – говорит матушка Уна с одышкой и опускается в кресло. – Что привело тебя сюда?

– Я слышала о бунте, – отвечаю я. – И забеспокоилась. С вами все в порядке?

– Конечно, в порядке. Нас же защищает Нин-Анна, – говорит Анабекха, и с ужасом я понимаю, что, судя по ее тону, она либо уже не совсем верит в то, что говорит, либо больше не находит в этом утешения.

Как бы сильно я ни желала раньше, чтобы Анабекха испытала хотя бы толику сомнений, которые терзают меня, теперь я этого не хочу. Мне неприятно, что кто-то страдает так же, как и я, только потому,