знанием философии. Совсем забыл сказать вам, дамы, что сэр Френсис – это истинный кладезь познаний, и что Дугалд Стюарт, знаменитый ученик Рейда и наставник наших Жоффруа и Кузена, считал его выдающимся психологом. Я упустил это из виду, потому что сейчас меня занимает совсем другая мысль, которую собираюсь озвучить, и услышав которую вы непременно сочтете меня невыносимым скептиком. Я намерен признаться вам, что верю в философию гораздо меньше, чем в магнетизм. То, что называют философией, представлено большим количеством более или менее крупных авторитетов и множеством концепций, как остроумных, так и откровенно смешных, однако в самой философии я не нахожу никакой основополагающей идеи, вокруг которой стоило бы концентрировать столько бесполезных усилий. Локк мне интересен, Декарт меня захватывает, а Лейбниц удивляет. Правда есть еще Ларомигьер, который нагоняет на меня скуку. Однако сейчас я и слышать не хочу ни о Лейбнице, ни о Декарте, ни о Локке. Все они ищут человека с помощью фонаря, в котором не горит фитиль, а наша нынешняя философия, представленная молодой и симпатичной школой эклектики, собрала все старые фонари, в которых даже не вставлены свечи, взгромоздилась на натянутую веревку, с невероятным самомнением пляшет на ней и кричит во все горло: «Наконец-то найден источник света!» Я, разумеется, не настолько добродетелен, чтобы требовать честности от какого-то жонглера, однако я желаю, чтобы он развлекал не только себя, но и меня. Слишком уж низко упал уровень людей, захвативших профессорские кафедры и предающихся на них интеллектуальному и моральному жонглированию.

Русский посол хотел увезти Нотамба в Санкт-Петербург и представить его при дворе, но Френсис отказался, не сообщив причин отказа. Я спросил его, почему он не желает ехать в Санкт-Петербург, и он ответил, что Элен, похороненная на кладбище Ричмонда, не сможет последовать за ним в такую даль… Он явно был еще крайне далек от выздоровления.

Последней надеждой оставался Дэвид Хаммер. Как только гости покинули мой дом, я вскочил в карету и отправился к нему. Хаммер жил на шестом этаже старого дома, находящегося в квартале Марэ на улице Сен-Поль. Там он занимал одну комнату, в которой, помимо него, проживала его подруга ясновидящая. Понятно, что условия жизни Хаммера в Париже были гораздо хуже, чем в Лондоне. Его подругой оказалась очень молодая женщина. Когда я вошел, она спала на отвратительной софе, повернувшись лицом к стене. Дэвид королевским жестом указал на жалкую обстановку своего жилища и сказал: «Вот в каких условиях ютится наука!»

Помню, я еще подумал, что в этом мире есть только одно слово, более заезженное, чем слово наука. Это слово свобода.

Дэвид Хаммер наложил руки на зеркало. Полагаю, что за те деньги, что я ему заплатил, он действовал очень добросовестно, но никто так и не явился. Зеркало отражало лишь десять пальцев ясновидца и мое собственное лицо. По несчастному градом тек пот, что свидетельствовало о его старании. Глаза у него чуть не вылезли из орбит, но все было напрасно: в ту ночь мисс Какстон не пожелала покидать кладбище в Ричмонде.

– Надо действовать по-другому, – сказал Хаммер и повелительным тоном позвал: «Элен!»

От неожиданности я вздрогнул и сразу услышал, как кто-то зашевелился у меня за спиной. Я почему-то подумал, что сейчас увижу Элен Какстон, и обернулся. Оказалось, что подруга Хаммера резко вскочила с софы. Но при этом оказалось, что подруга и есть Элен Какстон!

Во всяком случае ее было не отличить от той молодой особы, которую я увидел во сне, после того как в первый раз получил визитную карточку Френсиса Нотамба. Подруга направилась ко мне, а я от неожиданности вскрикнул и отступил назад. Подруга подошла ближе к свету, чтобы лучше меня рассмотреть. Она оказалась весьма красивой, но выглядела изнуренной и бледной. На лбу у нее четко выделялся шрам, круглый, как пулевое отверстие.

Мне бы не хотелось, милые дамы, чтобы вы пытались найти нечто сверхъестественное там, где его нет. В данном случае имело место не воскрешение, а очень странное совпадение. Перед тем как покинуть жалкую комнату Дэвида Хаммера, я узнал, что подругу зовут Элен Орденер. Она была дочерью ирландского нищего, который зарабатывал на жизнь тем, что в сильный дождь укладывал перекидные мостики через ручьи, бегущие по лондонским улицам. Она работала гладильщицей, и рану ей нанесла напарница, запустившая в нее горячим утюгом для кружев.

В то время в Париже проживала одна почтенная особа, баронесса Лоутон-Перси Кроскейм, которая, как и я, интересовалась судьбой Френсиса Нотамба. Я решил посоветоваться с баронессой и на следующий день отправился к ней домой. Она выслушала рассказ о моем странном визите и сказала:

– Осталось узнать, действительно ли они так похожи, ведь настоящую Элен вы видели только во сне.

Я был поражен очевидной справедливостью ее вывода. Сам я до такой степени проникся доверием к первому впечатлению (хотя доверие совсем мне не свойственно), что и не подумал усомниться в своих догадках. Теперь же меня раздирало любопытство, и мне очень хотелось докопаться до истины. Я пригласил Элен Орденер в свой сад и объяснил, что именно от нее требовалось. Она всего лишь должна была пройти по аллее сада, после чего сразу скрыться за деревьями. Сам я встал у окна вместе с сэром Френсисом Нотамбом и завел с ним разговор на волнующую его научную тему. И вот, пока он развивал один из своих любимых тезисов, мимо окна прошла некая молодая женщина. При виде ее Френсис резко побледнел, что-то пробормотал и умолк. Я был вынужден схватить его за руку, чтобы помешать ему выпрыгнуть в окно.

Все происшедшее меня нисколько не удивило. Я заранее был уверен в том, что между ними есть сходство. Тем не менее я спросил, что он видел в окне, и его ответ меня ошарашил. Сказал он следующее:

– Дорогой князь, мне кажется, что я схожу с ума!

Но почему только сейчас его посетила мысль о безумии, ведь его давно мучали видения? Разгадка этой тайны оказалась крайне прискорбной.

С этого дня Френсис Нотамб впал в тоску, и его здоровье еще больше пошатнулось. Славная баронесса была в ужасе. Пытаясь найти выход из создавшегося положения, она как-то предложила:

– А что, если мы оживим Элен?

Я понял ее с полуслова. Конечно, то, что она предложила, было лишь женской уловкой, романтической и довольно смелой. Правда, надеяться на то, что уловка возымеет реальное действие, было бессмысленно. Если судить по внешности Элен Орденер, она никак не могла рассчитывать на то, чтобы стать леди