он подозревал и до письма Хиггинса. И этого было явно, катастрофически недостаточно.

Безупречная репутация — это само по себе подозрительно. Джозеф прожил достаточно долго и видел достаточно людей, чтобы знать: у каждого есть свои тайны, более или менее невинные. Каждому есть, что скрывать.

У его с виду добродетельной жены были постыдные моменты в прошлом, известные ему, но о которых Эмили предпочла бы начисто забыть. У него самого, при всей его внешней грубости и прямоте, были секреты, о которых не догадывалась супруга — и хорошо, что не догадывалась.

А этот — чист. Слишком чист. Как стеклышко. Как первый снег. Как...

Как умело вычищенная перед приездом хозяина конюшня.

Мысль мелькнула и погасла, не успев оформиться, но оставив после себя смутное, липкое ощущение — он что-то упускает. Что-то важное, что лежит прямо перед ним, но он не может разглядеть.

Джозеф встал и подошел к окну.

Серые, размытые сумерки медленно отступали, уступая место первым лучам солнца, которые золотили верхушки деревьев. За окном библиотеки просыпались птицы, их щебет врывался в комнату через приоткрытое окно вместе с прохладой утреннего воздуха, пахнущего розами и свежестью. Впереди был долгий, напряженный день — из тех, что обычно вызывают деловой азарт.

Обычно.

Но сегодня по какой-то странной, необъяснимой причине ему хотелось остаться дома.

Он стоял у окна и смотрел, как сад медленно просыпается, держа в руках фарфоровую чашку с кофе. Он так и не полюбил этот гадкий, отвратительный вкус, хотя деревенские сливки и мед, которые подавали в Крэмби-Холле, заметно смягчали его горечь. Но открыл для себя, что этот напиток вселяет в него бодрость лучше любого чая, и теперь мирился с неприятным послевкусием ради возможности не клевать носом над бумагами в самый разгар дня.

Ночью он так и не смог заснуть. Ворочался с боку на бок, вставал, снова ложился, ходил по комнате, как зверь в клетке. Мысли о Ласселле, о письмах, об Эмили — все это крутилось в голове, не давая покоя. Под утро он сдался, оделся и спустился в библиотеку, где провел последние два часа, бессмысленно перебирая бумаги и пытаясь успокоить разбушевавшиеся нервы.

И теперь его мучала головная боль, верный спутник всех ночных бдений. Она пульсировала в висках.

Выезжать нужно было не позже, чем через час. До дальнего арендатора — добрых два часа дороги верхом. Земельный спор с соседом, который мог урегулировать только лендлорд, требовал его присутствия. Формальность, скучная и неизбежная, но необходимая, если он хочет, чтобы арендаторы прониклись к нему уважением.

Джозеф привычно потер переносицу большим и указательным пальцами, надеясь заглушить боль. Та отступила, но не исчезла совсем, затаилась где-то глубоко в затылке, готовая вернуться при первом удобном случае.

Он отвернулся от окна, со звонким стуком поставил чашку на серебряный поднос и оглянулся. Его взгляд зацепился за диван, притулившийся на противоположной стороне в углу напротив письменного стола.

Поначалу Эмили приходила в библиотеку, очень быстро выбирала книгу и, не задерживаясь ни секунды дольше необходимо, уходила прочь, чтоб скоротать пару свободных от обязанностей часов за чтением.

Вскоре, привыкнув к присутствию мужа, стала оставаться в библиотеке, садилась на этот самый диван в самой чопорной, строгой и должно быть совсем неудобной позе. Спина прямая, ноги вместе, голова чуть наклонена — да как в таком положении вообще можно читать?

И только пару дней назад, почувствовав себя совсем расслабленной рядом с ним, скинула домашние туфли, и уже больше не таясь, устроилась с ногами, откинувшись на подушки.

Он помнил этот момент. Как замер, боясь спугнуть. Как смотрел на нее поверх бумаг, делая вид, что поглощен чтением отчета. Как в какой-то момент между ними завязалась беседа — сначала о делах, потом о пустяках.

Она рассказывала о клумбе, которую хотела разбить у восточного крыла. О сортах роз, которые выписала из Франции. О том, как мистер Дав хвастался своими цветами, но у него, конечно, нет такого вкуса, как у нее. Она говорила с таким жаром, как будто намеревалась состязаться с ним в этом искусстве.

Джозеф слушал и думал о том, что готов слушать ее бесконечно.

А потом, сморенная дневным зноем и убаюканная его молчаливым присутствием, она заснула. Прямо на этом диване. Книга сползла с коленей, голова склонилась набок, губы приоткрылись, и она дышала ровно, глубоко, как спят только совершенно спокойные люди.

Он тогда отложил бумаги. Просто сидел и смотрел. Солнечный зайчик скользил по ее лицу — по лбу, по закрытым векам, по щеке, по губам. Тени от ресниц дрожали, когда ветер за окном шевелил листву.

В тот день он чувствовал себя почти счастливым. И не имело никакого значения, что на разбор бумаг ушло вдвое больше времени, чем обычно.

Именно тогда он впервые пожалел, что попросил Эмили устроить ему отдельный кабинет.

Новый кабинет должен был разместиться в одной из дальних комнат восточного крыла — просторной, с высокими окнами, выходящими в парк. Ремонтные работы уже закончились, плотники заканчивали делать нехитрую мебель, которой должно было хватить на первое время: стол, кресло, книжные шкафы. Расчет был на то, что здесь никто не будет его отвлекать от работы.

Но теперь Джозеф с сожалением думал, что Эмили сюда не придет, а ему будет не хватать ее присутствия.

Теперь он смотрел на этот самый диван, вспоминал жену и думал, как защитить ее от притязаний человека, о котором он знает лишь то, что тот нищ как церковная мышь.

Баронет едва сводил концы с концами. Жил в скромном поместье, которое, по слухам, походило скорей на деревенский дом, пусть и большой. Не играл, не кутил, не сорил деньгами — просто существовал, судя по всему, экономя каждый пенни.

И при этом ухаживал за Эмили. За женщиной, у которой богатое придание — поместье, земли и леса, которые при умелом управлении способны приносить немаленький доход.

Совпадение?

Джозеф не верил в совпадения. Слишком долго прожил в мире, где за каждым «случайно» стоял чей-то расчетливый интерес.

Он чувствовал опасность. Интуиция неоднократно спасала ему жизнь в трущобах и состояние в Сити. И теперь она твердила, что этот человек был опасен.

Но доказательств не было. Только ощущения. Только догадки.

А Эмили по какой-то непонятной причине не спешила расставаться со своими иллюзиями и видела в этом мерзавце образец добродетели.

Как же не хватало здесь Томаса!

Каким-то невероятным образом тот умел находить нужную информацию о любом человеке. Он знал, к кому обратиться, как задать вопрос, как сложить разрозненные