плача, и еслиб только не подлейшие примечания переводчика, то может быть я был бы счастлив. Эта книга, Аня, странно это — одна из первых, которая поразила меня в жизни, я был еще тогда почти младенцем! — Кроме этого развлечений здесь никаких, ни малейших. Только и есть что два раза в день на водах музыка, но и та испортилась: редко-редко играет что-нибудь интересное, а то все какое ни будь попури, или марш немецкой славы. Какой нибудь Штраус, Оффенбах и наконец даже Ems-pastillen polka, так что уж и не слушаешь. К тому же мешает толпа густая, пятитысячная, на теснейшем сравнительно пространстве, толкаются ходят без толку точно куры. Но в эти дни дождя еще теснее, все жмутся мокрые с мокрыми зонтиками под какую нибудь галлерею, и главное все разом, потому что пьют воду, а не являться в определенный час нельзя, и вот в это время оркестр играет Ems-pastillen polka. Газет русских всего выписывается две. Я получал Русский Вестник — весь наполнен дрянью. — Русские хоть и есть, но еще не так много, и все как и прежде незнакомые. По Кур-листу прочел что приехал Иловайский‹‹206›› (Московский Профессор) с дочерью, — тот самый Иловайский, который председательствовал в обществе Любителей Российской Словесности когда читалось как Анна Каренина ехала в вагоне, и когда при этом Иловайский громко провозгласил что нам (любителям) не надо мрачных романов, хотя бы и с талантом (т. е. моих), а надо легкого и игривого, как у графа Толстого. Я его в лицо не знаю, но не думаю, чтоб он захотел знакомиться, а я разумеется сам не начну. — Все надеюсь не приедет ли еще хоть кто нибудь, но тогда, бог даст, я буду уже сидеть за романом и мне времени не будет. Ах, что-то удастся написать и удастся-ли хоть что нибудь написать. Беспокоюсь ужасно, потому что один. Хоть я и дома, в Руссе, сидел один, но знал по крайней мере, что в другой комнате детки, мог вытти к ним иногда, поговорить с ними, даже подосадовать на то что они кричат — это придавало мне только жизни и силы. А пуще всего знал, что подле — Аня, которая действительно моя половина, и с которою разлучаться, как вижу теперь, действительно невозможно, и чем дальше, тем невозможнее.

Ну вот и все обо мне. Я раздумал съезжать и остался в Hotel Luzern. Кстати вот тебе на всякий случай мой адрес: Bab-Ems, Haus Luzern, № 10. a M-r Dostoewcky (т.e. ты по прежнему всегда пиши poste геstante, а это я тебе на всякий случай). Все-таки хозяева эти довольно деликатные люди, как я вижу больше и больше. Под окнами стучат меньше, а дети хозяев 4-х и 3-х лет, девочка и мальчик, полюбили меня и приносят мне цветов. Эти хозяин и хозяйка (Menser) имеют дом и землю, и хозяйка сама стряпает и варит кофей, а он — учитель в школе и дает уроки. Соседи мои весь день не дома, и являются домой лишь чтоб спать, это один бравый молодой и очень красивый немец из Берлина, купец, и один 19 летний подросток, француз, М-r Galopin весьма учтивый молодой человек. Внизу в бельэтаже, прямо подо мною приезжее немецкое семейство снимает три комнаты. Барыня мать этого семейства, довольно толстая немка до того рассеяна, что вместо 2-х лестниц, сходит иногда 4 в 3-й этаж и попадает прямо в мою дверь, отворит ее с размаха и стоит, секунды на три, не узнавая куда зашла. Потом крик: Ah mein Gott! и бежит к себе вниз, так было уже два раза, раз утром, — другой раз вечером. — Впрочем я и сам точно также рассеян: не далее как вчера, вместо своего отеля, Luzern'a вошел рядом в отель Genz, взял с доски мой ключ, т. е. 10 №, поднялся в 3-й этаж и начинаю отворять мой 10-й № (совершенно точно также расположено как и в Luzern) но хозяйка и служанка прибежали и объяснили мне что я живу не здесь а рядом в Luzerne. Хорошо еще что они уже узнали меня в лицо, т. е. что я живу в соседнем Luzern'e, а то конечно могли принять за вора.

Аня, милочка, пиши мне каждые три дня, и [пр] пиши как можно больше подробностей. Писем я жду как манны небесной. Не сердись на меня, ангел мой, что я в моих письмах хандрлив. Бог даст сяду за работу и забуду хандру. А тут пожалуй и лечение пойдет успешнее. — Сегодня солнце и тепло. — От одной тоски знаю что не избавлюсь, это по вас: все боюсь что с вами случится что ни будь. Обабился я дома за эти 8 лет ужасно Аня; не могу с вами расставаться даже и на малый срок — вот до чего дошло. Аня, милочка, все думаю о будущем, и о ближайшем и об отдаленном одно: дал бы бог веку и мы с тобой что-нибудь устроили бы для детей.

Голубчик, живи веселее, ходи, гуляй, отгоняй дурные мысли. Есть-ли у тебя доктор? Надо непременно бы пригласить, чтоб ездил. — Известия об Ив. Григорьевиче ужасно характерны. Он несчастен в полном смысле слова; одного боюсь что у него терпения не достанет. Но он, как и ты Аня, исполняя чувства долга, знает что обязан детьми, и наверно укрепится и не решится на что нибудь. А с ней надо действительно построже: ее надо совсем бы бросить.

Обнимаю тебя и благословляю детей, всех. Аня, почему не назвать если будет девочка, Анной? Пусть будет в семье вторая Нюта. Так ли. Я даже очень так хочу.

Еще раз обнимаю тебя и всех вас.

Твой весь

Ф. Достоевский.

Всем поклон.

Снишься ты мне часто. Впрочем начались сниться и кошмарные сны (действие воды). Ужасно боюсь припадка, слишком долго не было. Значит если придет, то в месяц раза три, так всегда после долгого перерыва. Что тогда делать с романом?

98.

Эмс, 13/25 Июня/75

Пятница.

Милый мой голубчик Аня, милое письмецо твое от Субботы (7-го Июня) получил вчера в Четверг и за него благодарю. Главное, за успокоительные известия и что ты призывала доктора. Это особенно меня беспокоило. Мне все тяжело было что ты из этого во что бы то ни стало, до самого последнего времени, как бы хотела сделать тайну. За детишек тоже благодарю — и за то что смотришь за ними и довольна ими и за