– Мы просто подарим этот шар нашему другу внизу, который не смог подняться, – объяснила я. – Выбери какое-нибудь красивое место, хорошо, Оэло?

И, дождавшись тоненького «Этот ученик сделает, как вы велите, госпожа!», я схватила Берти за руку и под его крики помчалась вниз, перепрыгивая ступени ещё более лихо, чем прежде Оэло, то и дело чуть ли не слетая в переливающееся северным сиянием небо и всякий раз лишь в последний момент ухватываясь за лестничный столб.

Это было безумие, да. Но безумие того счастливого рода, которое никак нельзя упускать.

Где-то метрах в тридцати над землёй мы с Берти совсем рехнулись. Точнее, рехнулся Голден-Халла – а я отчего-то позволила ему это.

– Не будем беспокоить Моргана почём зря! – заявил он и вдруг, не отпуская моей руки, мощным прыжком оттолкнулся от зазвеневшей ступеньки и сиганул… Прямо в никуда.

С лестницы – вбок и вниз, в сторону кудрявых лесных крон, шелестящих под нами безграничной ночной песнью.

Я захлебнулась ветром, ужасом и восторгом одновременно. На фоне огромной луны, всё никак не желавшей покидать заколдованное небо, мы летели двумя силуэтами в развевающихся одеяниях.

Мой тюрбан размотался, взметнулся за спиной прозрачной тканью, которая теперь колыхалась среди ярких созвездий, будто медуза – в океане, усыпанном планктоном. Голден-Халла оглянулся на меня, сильнее сжал мою ладонь и улыбнулся так беззаботно, будто всё это было его любимым сном, куда он по особому разрешению небес вдруг смог пригласить подругу.

– Помнишь тот утёс, на котором мы заметили остановку времени? – крикнула я сыщику, когда деревья выстелились у нас под ногами. – Давай полетим туда, Берти!

– Хорошо! Прыгни как следует! – велел он и сам с силой оттолкнулся от ветви дуба, как по заказу нырнувшей нам навстречу.

И вновь мы беззвучно взмыли вверх над ночной рощей, вспугнув птиц перелеска и заставив деревья взволнованно зашептаться: кто здесь?..

– Как ты думаешь, мы сможем перелететь небольшую пропасть? – оглянулся Берти несколько прыжков-перелётов спустя. У него теперь тоже не было тюрбана, и красно-рыжие волосы танцевали за спиной, будто пламя.

– Н-не знаю! – призналась я. – Но давай считать, что сможем! Потому что я ни за что не соглашусь спускаться и идти пешком! Причём не только из-за экономии времени, просто это ощущение… Я не хочу терять его! Теперь я понимаю, почему мой наставник так свихнут на полётах!

Голден-Халла рассмеялся и неожиданно отпустил мою руку.

– Я точно смогу!.. – горделиво заявил он, и, не успела я подумать: «Он меня бросает, серьёзно?», как на следующем крупном дереве Берти сделал неожиданный прыжок вбок, гася этим инерцию не так сильно, как это произошло бы при остановке, а затем… А затем я почувствовала его руки: одна обхватила меня за талию, пальцы второй переплелись с моими – будто в танце.

– Так что ты будешь моей «плюс один», госпожа Страждущая, – шепнул Берти мне на ухо. – Три, два…

– Один! – подхватила я.

«А-а-а-а-а-а!!!» – восторженно закричали мы оба, когда наши сотканные из света тела перелетали глубокую, узкую, холодом тянущую на дно пропасть.

Это было незабываемо! Такой полёт!

У меня перехватило дыхание, а сердце, кажется, и вовсе остановилось. И сами невероятные ощущения, и радость оттого, что я могу разделить их с Берти, и ликование той вечной частицы меня, которая представляет всё со стороны, рисуя происходящее, как художник, и описывая, как поэт, – всё это вызывало чистую эйфорию…

И вот мы приземлились на уже знакомом утёсе.

Какое-то время мы с горящими глазами просто стояли, не решаясь шевельнуться, друг напротив друг друга.

– Я не хочу забывать это никогда-никогда, – наконец выдохнула я, глядя то на свои полупрозрачные руки, то на такого же эфемерного Голден-Халлу.

– Я тоже, Тинави, – он счастливо улыбнулся. – Я тоже.

* * *

Я присела на корточки и указала на серебристую капельку на траве. Потом – ещё на одну, поблёскивающую поодаль. Если смотреть издалека, становилось ясно, что они выстраиваются в цепочку, пусть и редкую.

– Я тогда обратила вниманиё на эти следы, но не поняла, что это, – объяснила я. – А когда Оэло сказал про магических животных, меня осенило. Как-то раз единорог, принадлежащий принцу Лиссаю, в отчаянном желании полакомиться ежевикой самоотверженно попёр к ней прямо сквозь колючие заросли и закономерно ободрался до крови. Так вот это – кровь единорога!

Берти, подхвативший одну каплю на палец и как раз с любопытством лизнувший её, поперхнулся.

– То есть ты предполагаешь, что госпожа Соома помогает раненому единорогу вместо того, чтобы возвращаться домой? – Голден-Халла догадливо кивнул и повернулся в сторону обрыва.

– Здесь кто угодно может навернуться, – вслух стала развивать мысль я. – А уж животное, которое, скажем, испугалось незнакомой леди, идущей к нему с кожаным мешочком наперевес, – тем более. В терновой роще неподалёку как раз виднелись следы того, что кто-то крупный проскакал сквозь неё сломя голову… Единорог наверняка уже был на взводе к моменту появления Соомы: магические животные остро чувствуют любые изменения унни, и такая штука, как прилетевший не пойми откуда Овердил, наверняка вызвала у него беспокойство. И вид деловой Соомы, пусть она и не желала единорогу зла, заставил его метнуться прочь, не разбирая дороги. Сквозь терновые заросли, где он поранился, потом сквозь долину, прямиком по утёсу и – бамс. Вниз. Возможно, он увидел краешек туманной полосы и хотел спрятаться в ней, не зная, что дальше – обрыв.

– Похоже на правду, ведь дикие единороги в большинстве своём очень осторожны, – кивнул Берти. – Такова их генетическая память. Помню, когда я учился на правовом факультете, мы проходили историю борьбы с браконьерами… Так вот, около тысячи лет назад «единорожье» браконьерство шло первым по распространению и жестокости, и именно поэтому сейчас единорогов так мало. Их просто перебили. Немудрено, что потомки оставшихся такие пугливые: впитали осторожность с молоком матери.

Мы подошли к обрыву и, помахав руками, чтобы разогнать туман, стали прицельно всматриваться в подножие склона.

– Я вижу их! – вскоре воскликнул Голден-Халла. – Давай за мной!

И уже привычными невесомыми прыжками мы стали спускаться в снежную долину.

В своём временном бестелесном состоянии я совсем не чувствовала холода – в отличие от госпожи Соомы. Жительница Овердила, сейчас выглядящая как нормальная женщина из плоти и крови, одетая в удобную короткую мантию и штаны, обнимала лежащего на боку единорога, и её нехило колотило, а кончики пальцев и носа совсем покраснели, замёрзнув.

И одежда, и волосы Соомы были белыми – как и единорог, как и снег кругом. Неудивительно, что прежде мы их не заметили.

Увидев нас, жительница