все же были отбиты. Мы все время держали оборону, пока не скрылись командиры в туннели. После этого сидеть здесь было бессмысленно, стали отходить на свои места. Командир дивизии Ласкин был ранен. Нам передали благодарность и пожелали в дальнейшем успехов. На следующий день очень бомбили участок, обстреливали каждый кубический метр. Так умирать – от бомбежки было как-то стыдно. Если умирать, так умирать в борьбе с немцами. От бомбежки я пострадала, ранило и контузило. К вечеру стала подниматься температура. Жар у меня поднялся очень сильный. Я не хотела идти в туннель, но все-таки меня заставили это сделать, там я нашла санинструктора и попросила его сделать мне перевязку. Когда он увидел, что рана на голове у меня загноилась, попросил ко мне медсестру, которая сняла волосы и как следует забинтовала. В руке оказались у меня осколки. Об этом узнал начальник политотдела и настоял на том, чтобы меня перевезли в медсанбат. Мне почему-то казалось, что в медсанбате должны лежать только тяжело раненные люди. Приехав туда, мне прежде всего перевязали голову (оказывается, был задет череп) и извлекли осколки из руки. Так я несколько дней пролежала в медсанбате, встретилась с командиром дивизии Ласкиным, меня оттуда не отпускали, но я, договорившись со знакомым, шофером Ласкина, просто-напросто бежала оттуда. Здесь я встретилась со своими знакомыми разведчиками. Но очень многих уже не было, кто ранен, кто убит, вместо них поступали новые. Раньше у нас в разведке было положено так: один за всех, все за одного. Все были дружны между собой. Теперь же, с поступлением новых в разведку положение постепенно стало меняться. Стали отступать на Севастополь.

Как-то за мной прислали машину, нужно было немедленно явиться в штаб дивизии. Нужно здесь заметить, что я себя все же плохо чувствовала, потому что раны не зажили. Рука сначала у меня была на перевязи. Убежав же из госпиталя, я не стала носить повязку, поэтому рука очень вспухла. Подумав, я решила все же ехать в штаб дивизии.

Мы находились в Большом Маяке (это уже у самого моря). Здесь мы фотографировались, и мне дали отпуск до тех дней, пока не заживет рука. Так я пробыла несколько дней в штабе дивизии.

После этого нашими частями в этот период времени был оставлен Севастополь. Я была в это время в дивизии. Безусловно, находиться в штабе дивизии было больше невозможно. Я стала спускаться к морю и как-то встретилась со своими разведчиками, поговорили, да так я и осталась с ними. Это был июнь 1942 года. Затем нам пришлось опять оставить занятые позиции, был такой переполох, что мы растерялись. Я попала в другое соединение, где, кроме меня, были еще и наши бойцы. Затем я дошла до медсанбата 224, встретилась с Лиником Павлом (он был ранен и лежал в этом медсанбате), который сказал мне, что нас с ним искал Ласкин, но найти не смог.

Потом нас отправили в Казацкую пехоту, где просидели всю ночь. К утру возвратились к 35-й батарее и просидели целый день. Это было примерно число 30-е.

Еще когда я впервые спустилась к морю, то я встретила свою подругу Татьяну, она сидела на корточках около раненых. Она сказал мне тогда, что мы все уже погибли, по ее предположениям. Стала спрашивать о всех разведчиках. Так мы с ней просидели до вечера. К нам затем пришли т. Нешин, капитан Макаров и сказали, что мы должны к вечеру подняться наверх, присоединиться к 35-му батальону, который должен идти в бой. Задача его была – отбросить на несколько километров немцев. Задание было выполнено – немец был отброшен на пять километров. Затем, просидев некоторое время, мы вдруг увидели 5 больших кораблей. Палубы были решительно все прострелены, люди добирались вплавь, так что, кто мог, тот добрался, а кто не мог, не хватало сил, погибал. Дело в том, что с немецкой стороны начался сильный обстрел. Дело шло к рассвету. Всем было ясно, что мы находимся припертыми к морю, положение было тяжелое. Стали собираться. Пришли Макаров, Гузинин, Хитаров, наш начальник разведки, с нами была Рябова и ряд других товарищей. Когда корабли скрылись, мы стали обсуждать наше дальнейшее направление. Нужно было куда-то идти, пробираться. Конечно, было бессмысленно пробираться в направлении границы, мы решили уйти в скалы.

На рассвете все бросились, кто куда. Многие растерялись. Мы спустились к морю. С нами были т. Хитаров и т. Бондаренко и другие товарищи. Пересидели мы день. У всех стоял один и тот же вопрос: что делать дальше, куда идти, что именно в первую очередь предпринять? Еще днем, когда мы сидели в скалах, к нам беспрерывно бросали гранаты, чтобы мы сдавались, выходили. Хитаров говорит, что нужно куда-то пробираться. Собралась нас небольшая группа. У нас были автоматы, гранаты, пистолеты. С нами была и Рябова Татьяна. Она никуда не отставала от меня.

Когда стемнело, мы двинулись наверх. Через короткий промежуток времени раздается крик: «Что же мы сидим, ведь Байда пробирается, а мы что же все?» За нами бросились все. Почему-то считали, что если Байда – то это как бог, все равно выведет. Я говорю, что нам нужно разбиться на отдельные группы, и только тогда мы можем добиться успехов. Но никто не хотел это делать, уговоры мои были бесполезны. С немецкой стороны бесконечно бросались гранаты и осветительные ракеты, все время освещали море. Они знали, что мы находимся в горах. Немцы через каждый километр стояли с пулеметами. Выбравшись наверх, мы стали пробираться ползком. Бесконечные немецкие ракеты освещали нас. Несколько метров мы проползли, а некоторые просто бежали с возгласом «Ура». Затем начался жуткий обстрел. Пришлось опять назад уйти, к морю. Просидели некоторое время, переждали и опять тихонько стали пробираться. Наша группа все время держалась вместе. Отползли мы, очевидно, метров тридцать, а может быть, и больше. Увидели небольшую горку, и мы залегли за ней. Вдруг наши бойцы выпрыгнули и побежали. Открылся перекрестный огонь, и все бросились бежать назад. Разрывным снарядом была ранена Татьяна. Шум с немецкой стороны все ближе и ближе. Я говорю Татьяне, чтобы она ложилась на меня, а та только просит, чтобы я ее застрелила. Навстречу бросились бойцы и помогли донести Татьяну. Спустившись к морю, первым делом перевязали Татьяне раны. Нашли дощечку, подложили под ногу и забинтовали. От нее только и слышали, чтобы мы ее застрелили. Она говорила, что вам я буду только помехой, что лучше уж умереть, я ее, как могла, успокаивала. Дело шло уже к рассвету. Сверху спускались все время, среди бойцов было много женщин. Смысла не было оставаться здесь, поэтому решили идти вглубь, к морю.

Перед этим решением я сидела около Татьяны, вдруг ко мне подходит командир роты автоматчиков тов. Бондаренко и говорит, что мне нужно будет пробраться вглубь, к морю и посмотреть есть ли там ребята, чтобы решить, есть ли смысл организовать группу и уйти. Я сказала, что Татьяну я никак не могу оставить. На это Бондаренко ответил, чтобы я не беспокоилась, другие девушки будут в это время около Татьяны. Перед тем, как мне уйти, мы взяли у нее пистолет, а около нее оставили Клаву Сальникову, Аню, Галю и других. Я перед уходом очень просила этих девушек не оставлять Татьяну, что бы ни случилось. Я чувствовала, что Татьяна обиделась на меня, но я ничего не могла сделать, это был приказ командира.

Пробираться пришлось все время ползком, иногда только можно было идти в рост. Подошла к ущелью, вижу, сидят какие-то моряки. Спрашиваю их, есть ли дальше люди. Они говорят, что видели, что группа проходила, но не знают, далеко ли она расположилась. Прошла еще порядочное количество метров. В пути застал меня рассвет, но я все же добралась еще