Вечерело, когда поезд ворвался в бескрайную, совершенно бесплодную равнину. Паровоз и время как будто заключили союз, чтобы удлинить томительное, надоедливое путешествие. Путники дремали при неверном свете электрических ламп. Пока товарищи клевали носом, Туми высунул голову в окно, и глазам его внезапно представилось странное зрелище. Казалось, земля и небо поменялись местами: звезды сверкали внизу, в глубокой темной бездне.

— Город! — крикнул кто-то позади Туми.— Город!

Да, это был город. Среди ярких огней перед глазами Туми возникли очертания крыш и стен. Он окликнул товарищей, но они уже впились в волшебное видение. Короткий миг — и зачарованный город исчез, как прекрасный сон, прерванный пробуждением. Паровоз и время, взявшись за руки, снова понеслись вперед, окутанные ночным мраком.

Наши друзья стали ощущать первые признаки беспокойства. У них не было твердой уверенности, что их встретят на вокзале. Правда, Шахтер обещал дать радиограмму городским товарищам. Крестьянам следовало ожидать в определенном месте на вокзале и не трогаться с места, пока за ними не приедут. А что, если непредвиденный случай помешает товарищам встретить приезжих? Или, приехав на вокзал, они не узнают крестьян? Словом, в голове роились всевозможные страхи, такие понятные прибывающим ночью в неизвестный город.

Доехав и сойдя с поезда, крестьяне выполнили буквально все наказы Шахтера. Просторная платформа вмиг превратилась в муравейник. Лица. Спины с навьюченными узлами. Крики. И вновь лица. Но пассажиры быстро исчезли из виду, и, залитый желтым светом фонарей, вокзал опустел. Друзья продолжали стоять, с нетерпением поджидая тех, кто должен за ними приехать. На платформе не видно было ни одного живого существа. Стало до такой степени пустынно и безлюдно, что казалось, вот-вот протяжно завоет горный ветер.

Они не умели определять время минутами или часами. Для них время непрерывно струилось, словно вода в реке. Мысли их бушевали, как волны, а страхи росли, как ил на берегу.

Вдали показалась тень. Она приближалась медленно, будто ночной призрак. Шапка, нахлобученная чуть не до плеч. Широкий, длинный балахон, похожий на одеяние колдуна. Может, тот самый товарищ? Нет, на товарища он не похож. Подойдя к ним, человек заговорил на непонятном языке. Впрочем, его движения были достаточно красноречивы: надо убираться с вокзала. Приезжие вышли на открытое место, обширное, как площадь, и присели на корточки в углу. Они проголодались, но есть было нечего. Тогда, достав свои мешочки, они принялись жевать листья коки.

Никто за ними не придет. Может, Шахтеру не удалось вовремя сообщить, а может, некого было послать за ними на вокзал. И наконец, может, кто и искал их среди суматохи, но не нашел или не узнал. И вообще разве на таких бедняков стоит тратить время в этом огромном городе? Здешние товарищи, возможно, совсем не похожи на Шахтера. Так или иначе этим сиротам, потерявшим отца, придется ждать здесь рассвета, а там уж можно будет куда-то пойти и разыскать хоть кого-нибудь, кто понимает их язык и возьмется помочь им.

Неожиданно Дони различил в темноте голову, которая, казалось, катилась по земле. Улица впереди петлями спускалась вниз. Вскоре у головы появились шея, плечи, ноги. Человек быстро приближался, широко шагая, отдуваясь и фыркая.

Это был он. Тот самый, на которого они уже потеряли надежду. Молодой парень. Он обнял их, как это делал Шахтер, и дружелюбно заговорил с ними. Не впервые уже случается такая неудача. Радиограмму, которую Шахтер дал накануне, доставили с большим опозданием, после прихода поезда. Он разом выбежал, опасаясь, что товарищи уйдут искать ночлег.

Они пустились в путь. То вверх, то вниз. По широким улицам. По кривым переулкам. Мимо помоек, где что-то вынюхивали и дрались между собой псы и человеческие существа. Еще никогда не доводилось крестьянам созерцать такое зрелище. Ничего подобного и в голову не придет. Они вздрогнули, как под напором ветра, услышав объяснение:

— Это крестьяне, которых голод выгнал из деревни. Их сотни в городе. Они пришли сюда в надежде найти работу. Но нашли еще более страшную нищету да кучи мусора, где им иной раз удается вырвать из собачьей пасти корку хлеба, выброшенную богачом.

— Но как же так?..— запинаясь, спросил дядя Хасу; его точно громом поразило.— Разве им не дали землю? А реформа?

— Реформа, товарищ, прекрасная мечта.

Никто больше не расспрашивал. Все стало ясно. Разве сами они не боялись, что земля вот-вот уплывет из их рук?

Товарищ привел их на постоялый двор; они вошли в небольшое помещение, где пол был почти сплошь устлан набитыми соломой тюфяками из дерюги. На каждом тюфяке лежало тщательно сложенное одеяло. В углу крепким сном спали двое, вероятно, супружеская чета, остальные постели были свободны.

Супруги бесшумно покинули комнату, едва забрезжил рассвет. Вслед за ними поднялись и крестьяне, привыкшие рано вставать. В углу обширного двора дородная девушка, закутанная в пончо, раздувала огонь в очаге, на котором стоял большой медный котел. На улицах еще не было и признаков жизни. Наши путешественники вышли — им хотелось посмотреть город. Несколько кварталов вверх и столько же вниз. Поперечные улицы, кривые и извилистые, не давали возможности разглядеть город. Да, в сущности, восхищаться здесь было нечем. Приземистые лачуги, ветхие и грязные. Прекрасные здания, которые они видели вчера из окна вагона, украшали, очевидно, другую часть города.

Когда на улицах стало оживленнее, друзья вернулись на постоялый двор. Вслед за ними появился и вчерашний парень в сопровождении парня постарше, с виду простого и спокойного. Он был из племени аймара, языка кечуа не знал и объяснялся со своими товарищами по-испански.

Дразнящий аромат кофе реял во дворе. Мужчины и женщины столпились вокруг дородной девицы, которая сидела на плитах двора, поджав под себя ноги по местному обычаю, и казалась несколько смущенной перед таким стечением народа; впрочем, она ловко справлялась со своим делом, протягивая каждому чашку дымящегося кофе с хлебом и получая взамен деньги.

— Вы, конечно, еще не завтракали,— сказал старший из товарищей.— И мы тоже не успели,— прибавил он, смеясь, словно в этом было что-то забавное, и направился к медному котлу; за ним потянулись остальные.

Все выпили кофе. Надо признаться, что на аппетит жаловаться не приходилось. Старший из товарищей не разрешил приезжим заплатить за завтрак, точно он и в самом деле был богач. Потом все вернулись в дом.

Несмотря на свою молодость, старший парень производил впечатление опытного человека. Из его разговора можно было заключить, что он принадлежит к тому роду людей, которые не бросают слов на