И не успела пройти пяти минут.

— Василина!

Окрик прозвучал резко, хлёстко — словно бичом по оголённым нервам. Я замерла на полушаге, неохотно оборачиваясь, уже зная, кого увижу.

От серебристого седана ко мне шла Адель. Высокая, как всегда безупречная в облегающем платье цвета запёкшейся крови. Туфли на шпильках вонзались в мокрый асфальт с грацией разъярённой пантеры. Длинные волосы, всегда уложенные волосок к волоску, теперь растрепались под порывами ветра. Но главное — синие глаза горели лихорадочным блеском, в котором мешалось всё: ярость, боль, унижение и что-то тёмное, рвущееся наружу.

— Адель, — произнесла я ровно. — Здравствуй.

— Здравствуй. Судя по твоей реакции, я явно последняя, кого ты ожидала увидеть.

— Что-то случилось?

— Уделишь пять минут?!

— Дождь идёт, может, в кофейню зайдём? — Она остановилась в метре от меня. Её духи — пряные, с густой мускусной нотой — буквально ударили в ноздри. Я не отшатнулась, но пальцы сами собой сжались в карманах пальто.

— Нет, не стоит. Я пришла поздравить с отказом от наследства, а заодно поблагодарить.

— Если честно, я не понимаю, куда ты клонишь.

— Так безрассудно раздавать империю направо и налево, когда её кто-то строил десятилетиями, думаешь, это благородно? Знаешь, как это выглядит со стороны? Как дешёвый перформанс. Как будто тебе настолько плевать на всё, что можешь позволить себе швыряться миллиардами, словно горстью монет.

— Если у тебя есть что сказать — говори прямо. Я не намерена выслушивать пассивную агрессию.

— Прямо? — Её глаза сузились. — Хорошо. Прямо — так прямо. Ты хоть понимаешь, что ты с ним сделала?

— С кем — с ним?

— С Акимом, Василина. — Она выплюнула его имя с той особенной интонацией, в которой владение смешивается с бессилием. — Не притворяйся, что не знаешь, о ком речь. Ты появилась в его жизни — и всё, что было создано между нами, пошло прахом. Мой брак. Мой дом. Моё будущее. Ты даже не заметила, как это случилось, верно? Ты прошла по нам, как ураган, даже не обернувшись.

— Давай сразу договоримся о терминах, Адель, — я скрестила руки на груди, чувствуя, как внутри действительно разворачивался ураган. — Ты говоришь о разрушении. Но разрушение предполагает наличие целостности. Чего из сказанного тобой этого не прослеживается.

Она побледнела, но не отступила.

— Не тебе мне об этом говорить, твой брак и месяца не продержался, — туше, Адель. Вот и обменялись любезностями.

— Ты всё сказала? — Для меня оставалось загадкой, почему я стояла и слушала претензии бывшей жены Сатарова, — возможно, меня держала на месте сочащаяся боль в её красивых глазах. В конце концов, эта женщина знала его с той стороны, с которой я — никогда.

— Конечно нет. Поздравить тебя — святое дело, Василина, и я поздравляю тебя, — сказала Адель бесцветным голосом, делая ещё один шаг вперёд.

— Чему ты радуешься?

— Сложившимся обстоятельствам, — она скривила губы. — Тебе ведь неведомо, каково это — просыпаться по ночам и понимать, что твой муж думает о другой. Каково это — видеть его взгляд, направленный на тебя, но сфокусированный на другой женщине.

— Допустим, — я кивнула. — Я понимаю, как тебе больно. Я не оспариваю твоих чувств и не обесцениваю, заметь. Но давай разберём логическую цепочку. Ты утверждаешь, что я разрушила твой брак. Но не думала ли ты, что проблема возникла задолго до моего появления. Из чего следует: я не причина. Я — в лучшем случае катализатор. Триггер, обнаживший то, что уже существовало. Верно?

— Софистика, — отрезала она, но я видела: удар достиг цели.

— Нет, Адель. Это логика. Причина — это то, без чего следствие не наступает. Если бы твой брак был крепок и здоров, никому не под силу его разрушить.

— Мне известны значения терминов, — вернула мне ответ. — Ты манипулируешь. Красиво, складно, но манипулируешь. А знаешь, в чём разница между нами? Я хотя бы честна в своей злобе и говорю тебе открыто в лицо: да, я тебя ненавижу. Ненавижу за то, что всё легко и просто. За то, что ты можешь отказаться от империи и от этого выглядеть не побеждённой, а благородной. А ты? Ты даже себе не признаёшься, что чувствуешь к нему.

— Мои чувства — не предмет этого разговора, — ответила я холодно.

— О нет, — она улыбнулась, и улыбка эта была страшнее её гнева. — Именно предмет. Ты отдала ему компанию. Красивый жест — определённо. Но эгоцентричный, как ни крути. Зачем ты это сделала? Ответь. Только мы обе знаем, потому что любишь его. Любишь, но боишься произнести это вслух. И ты откупаешься от него империей, потому что знаешь — это его суть. Это единственное, что имеет для него ценность. Власть — вот его настоящая любовь.

— Я передала ему компанию, — произнесла я, чеканя каждое слово, — потому что это правильное деловое решение. Потому что он единственный, кто способен управлять ею. Потому что Аким доказал: он в этом лучший. Лучше меня, лучше всех, кого я знаю. Это не жест. Это признание факта. Ничего личного.

— Ничего личного, — повторила она с горькой усмешкой. — Знаешь, что Аким сказал мне, когда я приехала к нему в больницу, когда больше всего нуждался в помощи, но он отказался. Переломанный. Едва живой. Однако запретил к нему прикасаться. Запретил навещать. Потому что думал о тебе, потому что ждал именно тебя. За это я ненавижу тебя. — Она замолчала. Дождь барабанил по асфальту, стекал по её лицу, смешиваясь с чем-то, что я не сразу распознала — кажется, слезами. Но когда она заговорила снова, голос её был ровен.

— Ты закончила? — спросила я тихо.

— И последнее, — она склонила голову, и её глаза по-прежнему блестели. — Я хочу поблагодарить тебя, Василина. За то, что ты сделала. За то, что разбила ему сердце.

Я вздрогнула. Такого поворота не ожидала даже я, привыкшая за последние месяцы к любым сюрпризам.

— Благодарить? — переспросила я.

— Да, — она вскинула подбородок, и на губах заиграла бледная, вымученная улыбка. — Потому что теперь он знает цену предательству. Теперь он понимает, что такое — быть преданным. Ты преподала ему урок, который я не смогла