забывают, как только этот Рыжий Дьявол рядом оказывается. Вы уж простите, ваше высокоблагородие, но как его иначе называть, если он такое в городе творит? Никогда прежде не бывало нам такого срама! Купцы в других городах говорят: «Как же вы дела ведёте, если в своём доме порядок навести не можете? Торговля порядок любит». Сперва только в соседнем Зубцове над нами посмеивались. Затем слухи до Старицы дошли. Затем до Твери. Не ровён час, и в самой Москве о нас судачить начнут!

— Да, неприятно, — согласился Тайницкий, а купец Кубышкин, ободренный этими словами, добавил:

— Но ничего! Мы и на эту напасть управу найдём!

— Какую ещё управу? — насторожился Ржевский.

— У всего есть цена, — загадочно произнёс Кубышкин.

— Хотите заставить меня платить по счетам? — ещё больше насторожился Ржевский.

Кубышкин вдруг обернулся к своим товарищам, протянул руки и сказал:

— Давай сюда.

В его руках очутилось что-то, похожее на большой кожаный мяч, и при этом тяжёлое, а затем купец внезапно ткнул этим «мячом» Ржевскому в грудь. Поручик невольно схватил предмет, чтобы оттолкнуть от себя, а Кубышкин сказал:

— Держи, не урони.

Предмет весил полпуда, не меньше. Уронить себе на ногу такую тяжесть не хотелось, поэтому Ржевский послушался и, держа в руках отданную ему вещь, начал её рассматривать. Это оказался кожаный мешок, набитый под завязку так, что стал почти круглым.

— Что это? — не понял поручик.

— Вдвое больше прежнего, — многозначительно произнёс Кубышкин. — Вдвое! От такого даже ты не откажешься.

— От чего? — всё ещё не понимал Ржевский.

— Четыреста рублей серебром, — так же многозначительно произнёс купец. — От двухсот ты отказался, а четыреста небось возьмёшь!

Кубышкин в этот момент выглядел прямо как чёрт, покупающий душу: такой же чернявый, с горящими глазами.

Когда подобное встречается в пьесах, это весьма драматичная сцена. Искушаемый должен метаться и сомневаться. Однако поручик не почувствовал драматичности момента и просто сказал:

— Нет.

— Как? — опешил купец.

— Так, — ответил Ржевский. — Я и раньше говорил, что гусары денег не берут.

— Но это не деньги, — возразил Кубышкин. — Это деньжищи!!!

Поручик вместо ответа ткнул мешком в грудь купцу.

— Держи свою тяжесть.

Тот в свою очередь вынужденно подставил руки, чтобы не уронить полпуда серебра себе на ногу. Толпа недовольно загудела.

— Ваше высокоблагородие! — возопил Кубышкин, обернувшись к Тайницкому. — Да он смеётся над нами! Паскудник! Чума рыжая! — И тут же добавил вкрадчиво: — А нельзя ли его как-нибудь к ответу привлечь за оскорбление степенных людей? — Он тряхнул полупудовым мешком. — Мы бы в долгу не остались.

— Нет, — ответил Тайницкий, — привлечь нельзя. Он же бранных слов не говорил. А в Уставе благочиния предусмотрено наказание только за бранные слова. Зато тебя, купец, за это привлечь можно. Ты уже столько бранных слов наговорил, что я со счёта сбился.

— А я… — опять смутившись, пробормотал Кубышкин и снова возопил: — Как же так, ваше высокоблагородие⁈ Мы же у вас защиты ищем и помощи! А вы…

— А теперь слушайте, купцы, что я вам скажу, — громко и с важностью произнёс Тайницкий. — Купцы из других городов зря над вами потешаются. А пройдёт время — завидовать начнут.

— Это почему же? — удивился Кубышкин, а толпа за его спиной замерла в ожидании ответа.

Тайницкий продолжал:

— А потому что господин Ржевский, которого вы из своего города гоните — человек известный. Его даже в Петербурге знают. И за границей тоже. Даже в самом Париже, — он обернулся к поручику. — Да, Александр Аполлонович? Вы ведь и в Париже по себе воспоминания оставили?

— Конечно! — ответил Ржевский.

— Так вот, — Тайницкий снова обратился к толпе, — через господина Ржевского ваш город прославится.

— Не надо нам такой славы, — загудела толпа.

— Тихо! — крикнул Тайницкий. — Я же вам не про нынешний день говорю, а про то, что будет года через три. К тому времени господин Ржевский в ваш город ездить перестанет.

— С чего это? — спросил Кубышкин. — Ему тут как мёдом намазано.

— Он наверняка на военную службу вернётся, — сказал Тайницкий, а Ржевский, удивляясь его проницательности, добавил:

— Я уже прошение отправил государю. Ездил в Тверь на суд… Нет, судили не меня, я был свидетелем. В общем, ездил в Тверь, а там у меня генерал знакомый, и он мне помог прошение по всей форме составить и отправить.

— Вот! — Тайницкий кивнул в сторону поручика. — Господин Ржевский на военную службу вернётся, а слава города Ржева останется. Все будут знать, что есть такой город Ржев. И через двадцать лет будут знать. И через пятьдесят лет. И через сто.

— Сто лет будут помнить, как проезжий офицер с нашими жёнами блудил? — Кубышкин вытаращил глаза. — Сохрани, Господь, от такой напасти!

— Да как же вы не понимаете! — Тайницкий будто рассердился. — Всякая слава торговле помогает. Не мне вам рассказывать, что всякий человек охотнее купит знакомый товар, а незнакомые товары брать не станет без крайней нужды. Так что если Ржев будет на слуху, то и все товары, из Ржева вывозимые, продаваться станут лучше. Повезёте вы, к примеру, пеньку на продажу куда-нибудь далеко. Вас там спросят: «Что за пенька?» «Ржевская», — скажете вы, и у вас её охотно купят. А старицкую пеньку не купят. Скажут: «Что это за город Старица? Не слышали». Вот тогда старицкие купцы, которые над вами посмеивались, завидовать будут.

— А! — единым вздохом отозвалась толпа.

— А затем станет ещё лучше! — с важностью продолжал Тайницкий. — Потянутся к вам путешественники, потому что захотят посмотреть на город, который был так мил сердцу знаменитого поручика Ржевского.

— И что путешественники тут станут делать? — спросил кто-то из толпы. — Тоже блудить?

— Зачем же! — Тайницкий развёл руками. — Станут городскими видами любоваться и деньги свои здесь тратить. Ведь так устроен путешественник, что куда ни приедет, обязательно там потратится. Опять же — вашему городу польза. Особенно, если правильно дело повести. Пустить, например, слух, что господин Ржевский весьма уважал пирожки по здешнему рецепту. А путешественники станут эти пирожки охотно раскупать даже по двойной цене.

— А! — опять выдохнула