них у всех есть что-то свое, они знают что-то свое, и ты за это завидуешь им. Все прохожие на улице куда-то идут и приходят откуда-то, где-то живут. Получают письма, отвечают на них, звонят по телефону. У них свое четкое место среди прочих людей, у них — то, что здесь называют «existence»[56].

В гостиничной голубятне никто не может чувствовать себя по-настоящему дома. Даже у этой рассеянной распутницы Одетт база не тут. Одетт живет в другом месте и только оттуда, с того места, связана с жизнью города. Если и является она сюда, на эту улицу, ради часочка торопливых ласк, то ведь для этого ей не приходится прорываться через какие-то рогатки, через поверхность какой-нибудь открытки, ей не надо ни от чего бежать. Распутные эскапады не выходят за рамки ее жизни, они неотделимая принадлежность ее жизни.

Ужасно, что, в сущности, весь Бобек тоже принадлежность жизни Одетт.

Между тем ему, Бобеку, не принадлежит ничего из этого открыточного мира. Пока что ему можно здесь жить, ждать разрешения на работу, спать в кровати, взятой напрокат, тратить деньги из чужой сумочки. Даже можно бы лениво валяться или свободно фланировать по бульварам — если б не глодала его бледная зависть.

Он давно знал сочетание этих двух слов, но только теперь понял, сколь многое они вмещают. Никогда еще не завидовал он миллионерам с их счетами в швейцарских банках или кинозвездам с их славой так, как теперь завидует любому продавцу за прилавком. Она болезненна, ненормальна эта зависть, а следовательно, и бледна. Человек, заболевший ею, испытывает внутреннюю дрожь, чахнет, теряет аппетит и способность радоваться, утрачивает даже желание видеть и слышать, утрачивает любознательность.

У меня осталось одно желание: очутиться наконец за каким-нибудь прилавком, получить какую угодно работу. Хотя бы крутить баранку такси. Спешить по тротуару с сумкой почтальона. Перепачкаться, как тот рабочий в доме напротив, — вон он как раз открывает заслонку широкой трубы, чтоб строительный мусор с грохотом высыпался в подъехавший грузовик. Между прочим: есть ли на свете улыбка веселее, счастливее, чем белозубая улыбка этого крепыша, когда он машет шоферу грузовика — мол, на сегодня все, не закатиться ли нам в пивнушку?

Закатись же и ты в пивнушку, дуралей! — ругал себя Бобек, позвякивая монетами в кармане и поглядывая на вывеску «LA CHAUMIÈRE». Но для этого ему не хватало одной существенной вещи: жажды. Не першило в горле от кирпичной пыли, как першит в горле у того крепыша с белозубой улыбкой. Бобек чувствовал во рту только сладковатый привкус, оставшийся после «Святого Рафаила», а это совсем не то…

Отчего же прошла у него настоящая жажда? Конечно, не по той причине, какую сотни раз выставляла перед ним мама: «Без труда не впрок и еда». Еще мальчишкой он сотни раз мысленно возражал маме: чепуха! С каким аппетитом уплетал он мамины пироги, хотя два дня и пролентяйничал перед этим, пропустил школу, подделав подпись отца на оправдательной записочке! Почему бы и в Париже — городе, славящемся бездельниками, — не жить ему, как бы все время пропуская уроки, ходить, например, с удочкой к Сене, ничуть не волнуясь оттого, что ничего не поймал, — как в юности?

Прилавок, работа, порядок! Откуда эта неожиданная тоска по хомуту? Неужели за эти годы, что прошли со времен детства, его сумели превратить в такого покорного работягу, что уж и пиво для него имеет вкус только после смены? Неужели неспособен он уже распорядиться безбрежным временем, имея впереди будущее, не заслоненное никакими производственными планами?

Чего он боится? Ничего плохого с ним пока не случилось, из пражской комнаты он прямиком перенесся в парижскую гостиницу; холод, голод, безденежье? — нет, жаловаться грех, ничего этого он не испытывает. Отчего же в таком случае не радоваться, не верить, что так пойдет и впредь, а может быть, будет и еще приятнее? Что с новой жизнью придет к нему новый тип зрелого счастья, когда все будет совсем не так, как твердила мама, когда только и начнется настоящее блаженство?

Но сколько б ни выглядывал Бобек в окно, сколько б ни мудрствовал — а в пивную-то отправился вразвалочку не он, а смешливый крепыш с дома напротив.

* * *

Дверь тихо раскрылась, вошла Одетт. Интересно, что это у нее в белых сверточках, которые она всякий раз, войдя, кладет на подоконник? Одетт уловила вопрос в его взгляде.

— Нигде нет сыра лучше, чем в лавчонке по соседству, а мой Рене обожает выдержанный бри.

Ее Рене — муж? Или сын?

— Ну скажи же что-нибудь, не хмурься без конца, — продолжала щебетать Одетт. — Я и тебе, конечно, принесла кое-что вкусненькое, не ревнуй! Раз ты уж так это любишь…

Она вытащила из продуктовой сумки знакомой формы бутылку и пару лимонов.

— Сделай уж настоящее double zeste! Только вот жалость, в мою сумку не втиснешь даже самый маленький холодильник!

Бобек не засмеялся, ничего не ответил, только сглотнул слюну. В горле все еще не выветрился привкус после первой бутылки.

— Ну, как поживаешь? — спросила Одетт.

Она села, закурила сигарету, скинула туфельки и пошевелила пальцами ног в чулочках.

Бобек пожал плечами — без перемен, мол.

— Сказали — разрешение выдадут только через неделю. Может быть.

Он проговорил это, повернувшись к окну, к дому напротив, откуда уже не доносился грохот строительных работ.

— И что ты все об этом думаешь! — удивилась Одетт. — Я вот дождаться не могу отпуска, сегодня в моем магазине опять был сумасшедший дом, служащие выводят меня из себя, право, весь день ум за разум заходит!

— Но обо мне не забываешь, правда? — задумчиво улыбнулся Бобек (мысленно он сопровождал того строительного рабочего в пивнушку «La chaumière»), и Одетт подняла на него глаза с некоторой неуверенностью:

— Это что значит — ты рад, что не забываю? Или тебе было бы приятней, если б я пропустила денек — хотя бы завтра? Пожалуйста, скажи честно. И смотри на меня, когда со мной разговариваешь!

Заигранный фильм…

Бобек уже не мечтал о крылышках на щиколотках, он думал теперь об ангельских колокольчиках над дверью в ателье моментальной фотокопии, еще — о пухлощеком ангелочке в табачном киоске. Коротконогий архангел Рафаил не привлекал его. А в стеганом одеяле, которое Одетт сейчас откинула, расстилая постель, он четко услышал — зашуршали перья, надерганные из гусиных крыльев.

Докучный, заигранный фильм.

Бобек сжимал и разжимал пальцы. Одетт подняла к нему голову, как всегда в такие минуты, глаза у нее были бесстыдны, горло — розовое, манящее, вызывающее…

Почуяла опасность?..

* * *

Интервалы между приступами тоски становились