На крик сначала прибежала Роз-Мари, а потом явилась и Манана, она за тот час, что прошел после получения известия об уходе Донишевского, словно выросла на две головы и покрылась тонким слоем бронзы.

– Мориса Клодовича сейчас нет, он будет в понедельник на планерке, – сообщила она. – Не волнуйтесь, Константин Данилович, разберемся и всех накажем! А вы, Всеволод Иванович, – она едва глянула на меня, – озаботьтесь, чтобы на этот раз массовка в «Садах лицея» хоть что-то соображала по теме!

– Но это не входит в мои обязанности! Для этого есть помреж.

– Она не справилась и уволена. Морис Клодович просил, чтобы проблемой занялись именно вы – кандидат филологических наук, если не ошибаюсь… – Старая ведьма глянула на меня с ледяной иронией.

– Хорошо. Тема?

– «Портрет Дориана Грея».

– Кто бы сомневался.

– Что?

– Ничего. Когда запись?

– Через неделю, кажется… Не помню… Уточните в программной дирекции.

– Я не успею.

– Советую вам с учетом новых обстоятельств отнестись к заданию как можно серьезнее. Предстоят большие сокращения. Легкие времена закончились. Вы поняли? – с просила она тоном общественного обвинителя.

– Понял.

– И смените эфирный пиджак, в нем вы похожи на несвежего ловеласа! Роза Михайловна, проследите!

– Конечно, конечно… – отозвалась пани режиссерка, потупившись.

– Увы, Манана Бесиковна, – я нарочно использовал уничижительный вариант ее отчества, – свежесть – качество преходящее, и чем расплачиваются за вечную молодость, мы знаем.

– Что-о-о?! – позеленела она, соображая, на что именно я намекаю: на ее неудачную подтяжку или на смрадную сущность Дориана Грея.

– Сева! – пролепетала Роз-Мари, глянув на меня, как на человека, заливающего пожар керосином.

Другой бы на моем месте посоветовал грымзе отдать лицо в перетяжку, как старый диван, но я смолчал и, подхватив портфель, покинул гримерную шагом несломленного коммунара.

Чтобы даже тот, кто не смыслит ни уха, ни рыла в телевизионной иерархии, понял, насколько меня опустили, поясню сравнением: поручить ведущему, который работает в кадре, функции помрежки, вроде нашей неуловимой Ирки Пучковой, это как в армии заставить гвардии полковника рыть траншею от забора до обеда. Позор и унижение, хоть стреляйся… Еще не остыло кресло Дона, а старая ведьма уже начала сводить со мной счеты, решив сначала хорошенько поиздеваться, а потом и выгнать с треском. Ладно, разберемся… Если бы не эти проклятые сто тысяч евро, я и сам бы ушел, хлопнув дверью, да так, что Овен с фасада рухнул бы на асфальт.

52. Ант

Но сейчас главное – предупредить Надю, и я поспешил туда, где народ у нас травится никотином, во внутренний дворик, на «Курилы», там стоят лавочки и большая пепельница в виде мраморного вазона. Когда я устроился на канал, народ смолил еще в кабинетах, иной раз войдешь в комнату и сквозь сизый туман не сразу различишь силуэты сотрудников. Потом началась борьба с табаком, как-то странно совпавшая с легализацией сексуальных отклонений, разгулом наркомании, сдачей наших геополитических интересов и повальным казнокрадством.

Любовно выпестованный соцреализмом образ кристально честного коммуниста, который выпивает, но не до потери классового самосознания, курит пачками «Беломор», а в минуты идейных метаний может изменить жене, но всегда возвращается в семью, – так вот, этот замечательный архетип растаял в общественном сознании, «как сон, как утренний туман».

Посовещавшись, начальство выделило на канале одно-единственное место под вредную привычку – оранжерею, где, понятно, все желающие отравиться не умещались, загораживая проход по коридору. Вскоре растения стали чахнуть, а вместо питательного грунта в кадках скопился пепел от сигарет в таком количестве, что позавидовали бы окрестности Помпей.

Тогда внизу, в холле, соорудили большой стеклянный куб с вытяжкой, там, как в прозрачном лифте, теснились люди. Они, жадно затягиваясь, восполняли в организме острый дефицит никотина, необходимого для творческой активности мозга, и это понимал даже некурящий Дон. Но однажды на передачу «Винил нашего детства» приехал министр здравоохранения, вегетарианец, йог и морж, увидел задымленный «аквариум», возмутился, обозвал его «душегубкой», а курящих сотрудников самоубийцами, после чего Боря приказал в течение одного дня демонтировать «этот позор».

В результате никотинозависимых, как евреев из Испании, изгнали во внутренний дворик, из него, кстати, можно через калитку, отодвинув щеколду, выйти в переулок, а там рядом магазинчик с табачными и алкогольными товарами. Мы с Птицей-Говорун изредка пользовались этой дверцей, чтобы незаметно переместиться в «Бермуды». Но зайти в садик снаружи невозможно – с улицы дверной ручки и кнопки нет.

Поспешив на «Курилы», я, как и предполагал, застал там Надю со странным приятелем. Они уже не сидели на лавочке, отчужденно куря, а громко бранились.

– Ты мне обещал! – сорвав с себя маску, кричала дочь моей первой любви. – Какой еще к черту батальон «Стрибог»?! А я здесь что буду делать?

– Ждать. Не дави на меня! Я еще не решил… – Я не давлю – прошу!

– Нет, ты давишь!

– Простите, молодые люди, – в мешался я. – У нас тут шуметь не принято. Вы в храме Телемопы.

– Какой еще «мопы»? – поморщился парень.

– Музы Телевидения.

– Иди отсюда, дедушка!

– Как ты с людьми разговариваешь! – возмутилась гримерша.

– Как хочу, так и разговариваю!

– Извините, Всеволод Иванович, мой друг плохо воспитан.

– Нормально я воспитан. Многоуважаемый, нижайше прошу вас отвалить и не вмешиваться в чужие дела, а то…

– Что «а то»? Ты соображаешь, с кем говоришь? – закричала Надя.

– Пофиг.

– Я, конечно, отвалю, но сначала хочу вас предупредить, Надежда, приехал Поленов и жутко скандалит.

– Как приехал? Когда? Мне сказали, он будет к пяти! – Девушка всплеснула руками: – Меня уволят! – и метнулась к двери, бросив на ходу: – Ант, заткнись, дома доругаемся!

Мы остались стоять друг против друга. Язычник прикурил новую сигарету от старой, посмотрел на меня исподлобья и проговорил нехотя:

– Извините… Я думал, вы не в свое дело лезете. Поленов – это урод, который детей на ночь пугает?

– Он самый.

– Ну и рожа! Как только таких в телевизор пускают?

– По разным причинам… Помните у Пушкина: «В Академии наук заседает князь Дундук…»?

– Не помню. А вы тоже здесь работаете?

– Да.

– Кем же?

– Веду передачи.

– То-то, я смотрю, фейс знакомый.

– Ант, зря вы так с ней… Она хорошая девочка.

– Вам-то какое дело?

– Мы с ее мамой на одном курсе учились.

– А-а-а… Тогда понятно.

– Извините мое любопытство… А что это за батальон «Стрибог», если не секрет?

– Не секрет… Там служат нормальные мужики, не предавшие веру предков…

– Ант, не делайте этого!

– Сам разберусь. Ладно, мне пора. Бывайте!

– Бывайте, – машинально повторил я, удивляясь, откуда он взял эту прощалку, устаревшую уже во времена моей