Однажды, когда старый мистер Фрюэн еще был восемнадцатилетним юношей, его отец пришел домой и сказал: «Сэнди, сегодня я купил пианину на распродаже у Саймона Уарда. Завтра поезжай и притащи ее сюда». Так что наутро Сэнди отправился верхом и с парой поводьев, чтобы пригнать домой пианину. Он решил, что речь о домашнем скоте!

А потом дядя Роджер рассказал о старом Марке Уарде, который, будучи пьян, встал на церковном миссионерском собрании и произнес речь. (Конечно, он не напился на собрании. Он уже пришел туда такой.) А речь была вот какая:

«Дамы и господа, мистер Председатель, я не могу выразить свои мысли по этой важной теме – миссионерство. Мысли есть в этом смиренном Божьем создании, – тут он постучал себе в грудь, – но оно не может вытащить их наружу».

Расскажу тебе эти байки, когда ты поправишься. У меня намного лучше получается рассказывать их, чем записывать.

Вижу, что Фелисити уже гадает, зачем это я пишу такое длинное письмо, так что, пожалуй, закончу. Если твоя мать прочтет его, то, наверное, многого не поймет, но, полагаю, твоя тетя Джейн поняла бы.

Остаюсь

твоим искренне любящим другом,

Сара Стэнли.

Я не сохранил копию собственного письма и полностью забыл его содержание, не считая первого предложения, где говорилось о том, как я ужасно рад, что Питер поправляется.

Питер пришел в неописуемый восторг, получив наши послания. Он настоял на том, чтобы сочинить ответ, и его письмо, скрупулезно дезинфицированное, было доставлено нам должным образом. Тетя Оливия записала его под диктовку Питера, что очень пошло тексту на пользу в смысле орфографии и пунктуации. Однако личность Питера как будто растворилась и затерялась и крупном размашистом почерке тети Оливии. И мы не почувствовали истинного аромата послания, пока Рассказчица не зачитала его нам в амбаре при свете репного фонаря, имитируя самый говор Питера.

ПИСЬМО ПИТЕРА

Дорогие все, но особенно Фелисити!

Я был ужасно рад получить ваши письма. Когда болеешь, становишься ух каким важным, но время тянется ужасно медленно, пока поправляешься. Все ваши письма были отличные, но больше всего мне понравилось письмо Фелисити, а на втором месте – Рассказчицы. Фелисити, будет ужасно мило с твоей стороны послать мне вкусненького и тарелку с розовыми бутонами. Я буду ужасно осторожен с ней. Надеюсь, ты не заразишься корью, так как в ней нет ничего хорошего, особенно в начале, но даже если у тебя на лице будут красные прыщи, ты все равно будешь хорошо выглядеть. Я хотел бы попробовать мексиканский чай, потому что ты советуешь его, но мама против, она в него не верит и говорит, что горькие настойки капитана Бертона[47] намного полезнее. Если бы я был тобой, то я бы тоже захотел бархатный капор. Язычники живут в теплых странах, так что им не нужны капоры.

Я рад, что ты все еще молишься за меня, Сесили, потому что корь коварная штука. И я рад, что ты приберегла для меня сама знаешь что. Я не думаю, что с тобой что-то случится, если ты заразишься корью, но если вдруг что, то я бы хотел эту твою красную книжку, «Безопасный компас», просто на память о тебе. Такая хорошая книжка для чтения по воскресеньям. Интересная и при этом религиозная. Как и Библия. Я не успел дочитать Библию до того, как заболел корью, но ма читает мне последние главы. В этой книге ужасно много всего. Мне многое не понять, я ведь всего лишь наемный мальчишка, но некоторые части вообще легкие.

Я ужасно рад, что вы такого хорошего мнения обо мне. Я не заслуживаю такого, но после этого постараюсь заслужить. Не могу передать, какие у меня чувства из-за вашей доброты. Я как тот дядька из истории, которую записала Рассказчица, не могу вытащить их наружу. Картинку, которую Рассказчица подарила мне за мою проповедь, повесили на стену у моей кровати. Мне нравится на нее смотреть, женщина на ней так напоминает тетю Джейн.

Феликс, я уже перестал молиться о том, чтобы только я мог есть горькие яблоки, и никогда больше ни о чем таком молиться не буду. Это была ужасная, злая молитва. Я тогда этого не знал, но когда началась корь, я все понял. Тете Джейн такая молитва не понравилась бы. Теперь я буду молиться только о таком, о чем молиться не стыдно.

Сара Рэй, я не знаю, каково это – знать, что помираешь, потому что я не знал, что помираю, пока мне не стало лучше. Матушка говорит, когда все началось, я по большей части был как дурачок. Фелисити, на самом деле я не дурачок. Я сделаю то, о чем ты попросила в постскриптуме, Сара, хотя это будет нелегко.

Я рад, что Пег Боуэн не схватила тебя, Дэн. Может, она меня сглазила в тот вечер, когда мы к ней ходили, поэтому и случилась корь. Я ужасно рад, что мистер Кинг оставит картофельную ботву до моего выздоровления, и я обязан Рассказчице за то, что она его уговорила. Думаю, она скоро узнает об Элис. Некоторые части ее письма я не очень понял, но от кори на время делаешься тупым. В любом случае чудное письмо, и все письма чудные, и я ужасно рад, что у меня столько добрых друзей, хотя я всего лишь наемный мальчишка. Возможно, если бы не корь, я бы так и не узнал об этом. Так что я рад, что корь случилась, но надеюсь, она больше не повторится.

Ваш покорный слуга,

Питер Крейг.

Глава 31. На грани света и тьмы

Мы устроили праздник в тот ноябрьский день, когда Питеру разрешили наконец присоединиться к нам на пикнике в саду. Саре Рэй тоже дозволили прийти, хоть и с неохотой. Ее радость оттого, что она снова среди нас, была почти нелепой. Они с Сесили рыдали в объятиях друг друга так, словно не виделись много лет.

День для пикника выдался прекрасный. Ноябрю снилось, что он май. Воздух был мягкий и густой; полупрозрачная, почти бесплотная дымка висела над долинами и над голыми буками на западном холме. Поля с пожухлыми остатками жнивья предавались пленительной хандре под жемчужно-голубым небом. Яблони все еще стояли одетые в листву, хоть и подернутую бурой ржавчиной, и ярко зеленела подросшая напоследок трава, не тронутая резкими заморозками предыдущих