Теперь переживёт Андропова. И Черненко. И Горбачёва. Потому что дед Никита переживал всех. Это был его талант.

Артур подошёл ко мне. С бокалом, с конфетой (московской, шоколадной, из тех, которые раздавал детям и которую оставил себе).

— Дорохов, — сказал он тихо, так, чтобы слышал только я. — Я тебе скажу одну вещь. Один раз. И больше не скажу.

— Говори.

— Дом — это не стены. Дом — это люди. А люди у тебя, Дорохов, настоящие.

Он сказал это и отвернулся. Быстро, чтобы я не увидел его глаза. Но я увидел. Грустные, как всегда. Только на этот раз грусть была другая: не одинокая, а тёплая. Грусть человека, который нашёл то, что искал, и не может поверить, что нашёл.

Домой шли в два ночи. Снег, тишина, звёзды. Мороз лёгкий, градусов десять, безветренный. Снежинки падали вертикально, прямо, как по линейке.

Катя уснула в клубе, на стульях, составленных у стены, с курткой вместо одеяла. Я поднял её на руки (традиция: каждый Новый год Катя засыпала в клубе, и каждый Новый год я нёс её домой; становилось всё тяжелее, потому что Катя росла, но традиция есть традиция). Она обняла меня за шею, не просыпаясь, и пробормотала что-то, в чём я разобрал «заяц» и «звёзды».

Мишка шёл сам. Еле. Традиция номер два: Мишка каждый Новый год выпивал стакан наливки (Валентина разрешала один, и Мишка растягивал его на весь вечер, но к двум ночи стакан давал о себе знать). Шёл, покачиваясь, с видом человека, который совершает подвиг, но не признаётся.

Валентина шла рядом. Молча. Взяла меня под руку свободной рукой (вторая несла сумку с тамариными пирогами, которые Тамара вручила «на утро, детям»).

Дом. Крыльцо. Дверь. Отнёс Катю в спальню. Положил на кровать. Заяц (безухий, верный) лежал на подушке и ждал. Катя повернулась набок, обняла зайца и затихла.

Мишка дошёл до своей комнаты, упал на кровать одетым и через десять секунд спал. Задачник по физике лежал на столе, открытый на странице, которую он решал вчера. Завтра, первого января, решит следующую. Потому что Мишка.

Мы с Валентиной на кухне. Традиция номер три: чай после Нового года. Ходики тикали. За окном снег. Тишина, глубокая, как колодец, из которого видно звёзды.

Валентина распустила волосы. Стояла у зеркала (маленького, в деревянной раме, над умывальником) и расчёсывала. Медленно, тщательно, с тем выражением, которое бывает у женщин, когда они думают о чём-то и одновременно делают что-то привычное.

— Валь, — сказал я.

Она посмотрела на меня через зеркало.

— Ты красивая.

— Паш, ты каждый год это говоришь.

— Каждый год правда.

Она улыбнулась. Не зеркалу, а мне, через зеркало: улыбка, отражённая в стекле, ставшая от этого мягче, теплее.

— С Новым годом, Паш.

— С Новым годом, Валь.

Ходики тикали. Снег за окном. Первое января тысяча девятьсот восемьдесят третьего года. Новый год. Новое время. Андропов в Кремле, Фетисов в прошлом, Колька где-то на службе, Андрей дома, Мишка спит с задачником, Катя спит с зайцем.

Четвёртый Новый год в Рассветово. Четвёртый год в жизни, которую я не выбирал, но которая стала моей. С людьми, которых не знал, но которые стали моими. С деревней, которую не строил с нуля, но перестроил изнутри.

Впереди 1983-й. Андроповский. Жёсткий. Но для нас, может быть, лучший из возможных.

Артур прав: дом — это не стены. Дом — это люди.

Люди у меня настоящие.

Глава 26

Извещение пришло двенадцатого января.

Обычный конверт, казённый, с обратным адресом «Президиум Верховного Совета СССР». Люся принесла его вместе с остальной почтой, положила на стол и ушла. Не потому что не заметила обратный адрес (Люся замечала всё), а потому что за четыре года научилась: если на конверте написано что-то важное, председатель откроет сам.

Я открыл.

Указ Президиума Верховного Совета СССР. Машинописный текст, серая бумага, синяя печать. «За выдающийся вклад в развитие сельскохозяйственного производства и выполнение планов продажи государству продуктов земледелия и животноводства наградить орденом Трудового Красного Знамени…»

Список длинный. Две страницы фамилий: председатели колхозов, директора совхозов, бригадиры, агрономы, механизаторы. Со всей страны, от Калининграда до Камчатки. Сотни имён.

Среди прочих: «Дорохова Павла Васильевича, председателя колхоза 'Рассвет", Курская область».

Вот и всё. Одна строчка. Двенадцать слов. Фамилия, должность, хозяйство, область. Ни портрета, ни биографии, ни «выдающихся заслуг подробно». Просто строчка в списке, который где-то в Москве подписал человек, который не знал и никогда не узнает, кто такой Дорохов Павел Васильевич и что значат эти двенадцать слов.

Орден Трудового Красного Знамени. Один из старейших орденов страны, учреждённый ещё в двадцать восьмом году. Для председателя колхоза в сорок два года (телу; душе — тридцать восемь) — серьёзно. Для района — событие. Для области — строчка в отчёте. Для страны — одно из сотен имён в указе.

Для меня — что?

Я положил извещение на стол. Рядом с блокнотом (четвёртым за четыре года, потрёпанным, исписанным). Рядом с Катиным рисунком (новый, январский: школа с газовой трубой и кошкой на крыше, кошка в этот раз была рыжая, потому что Катя решила, что рыжие кошки красивее). Рядом с фотографией семьи, которую Птицын сделал на Новом году: Мишка наконец-то улыбнулся (чудо фотоискусства: семнадцатилетний подросток, который на фотографиях обычно выглядел так, будто его заставили проглотить лимон, на этот раз улыбался, потому что Артур за секунду до щелчка затвора сказал что-то, от чего даже Мишка не удержался). Катя прятала зайца за спину: «Я уже большая, папа.» Двенадцать лет, и заяц переехал из кадра за кадр, из детства в память. Валентина в янтарной броши, которую я подарил ей на Новый год (Артур достал; «Дорохов, это не брошь, это Прибалтика, латвийская мастерская, ручная работа, не спрашивай, сколько стоит»). Красивая. Моя.

Смотрел на извещение. На блокнот. На рисунок. На фотографию. На Знамя (четвёртое, переходящее, алое, с золотой бахромой, висевшее на стене кабинета).

Четыре года. Что они значат?

Район пройден. Область пройдена. Страна заметила.

Пятнадцать центнеров стали тридцатью пятью. Семь тракторов стали десятью. Развалившееся хозяйство стало лучшим в области. Пьющий председатель стал орденоносцем. Деревня, которая умирала, ожила.

И всё это сделал не я один. Я начал. Они продолжили. Кузьмич, который сказал «земля ответила». Крюков, который сказал «погнали». Антонина, которая сказала «нам бы магазин». Нина, которая сказала «я рядом». Валентина, которая сказала «справишься». Семёныч, который пришёл с кефиром. Серёга, который не задавал вопросов. Зинаида Фёдоровна, которая пересчитала шесть раз. Лёха, который перестал краснеть. Андрей, который