на религиозные и образовательные каналы. А единственное окно наружу – это узкая щель в наклонной стене, сквозь которую меня дразнит кусочек неба.

Я лежу на упомянутой бетонной кровати и гляжу в потолок. Мне известен каждый его дюйм. Закрыв глаза, я пытаюсь разобраться в фактах, заново пересматриваю тот день – ужаснейший день, – в поисках чего-то, что я мог упустить. Я сводил Мэттью на детскую площадку у пруда с утками, затем мы пошли в супермаркет на Оук-стрит. Может, там нам встретился кто-то подозрительный? Тогда мне незачем было кого-то подозревать, но сейчас я возвращаюсь в нужный фрагмент памяти и прочесываю его на предмет новых подробностей. Наверняка зря. Вы скажете: тот день должен был запомниться, а все его мгновения – ожить по щелчку пальцев, однако с каждым днем события становятся все более расплывчатыми.

Вот я сижу на скамейке у игровой площадки, рядом с молодой мамашей и ее нарочито современной детской коляской. Та женщина воспитывала дочку, ровесницу Мэттью. Может, она называла мне имя дочки? Наверное, но я его не помню. Женщина была одета для занятий йогой. О чем мы говорили? Не помню. Да и что в этом важного? Кто ж мне скажет? На снимке, который приносила Рейчел, был взрослый мужчина, который держал Мэттью за руку. Может, он наблюдал за нами на детской площадке? Выслеживал нас?

Понятия не имею.

Шаг за шагом я прохожу остаток того дня. Вот я дома. Вот укладываю Мэттью спать. Затем пью. Щелкаю пультом от телевизора. В какой момент я отрубился? Тоже не могу сказать. Помню лишь, как меня разбудил запах крови. Как потом я шел по коридору…

С громким щелчком загораются тюремные лампы, и я вскакиваю с постели, мигом вспотев. Уже утро! Сердце так и ухает в груди. Мне нужно несколько вдохов, чтобы успокоиться.

То, что я видел… та страшная окровавленная куча мяса в пижамке от «Марвел»… Это был не Мэттью. Вот что самое главное. Это был не мой сын.

Разве не так?

В мой мозг потихоньку ввинчивается сомнение. Кто еще это мог быть? Но пока я не позволю сомнениям пробраться внутрь меня, они ничего не дадут. Если я не прав, то выясню это наверняка и в любом случае вернусь туда, где я сейчас. Кто не рискует, тот не выигрывает. Поэтому я говорю себе: прочь сомнения. Пусть останутся лишь вопросы о том, как все могло быть. Возможно, как я думаю, такая жестокость обуславливалась желанием скрыть личность жертвы (да, вот так, думай о нем как о жертве, а не как о Мэттью). Без сомнений, жертва была мужского пола. Ростом с Мэттью, такого же телосложения и цвета кожи. Но ведь ДНК-тест и подобные ему не проводились. Почему? Потому что никто не сомневался в личности жертвы?

Так ведь?

Мои сокамерники уже заняты своими ежедневными ритуалами. Мы содержимся в камерах-одиночках размером двенадцать футов на семь, но почти каждая из них просматривается из других. Говорят, такая обстановка «оздоравливает», в отличие от старых камер, с их полной изоляцией, где недостаточно социального взаимодействия. Я бы предложил тюремным начальникам так не запариваться, взаимодействие не очень-то и нужно. Эрл Клеммонс, например, серийный насильник, он начинает каждый день с того, что превращает наши утренние посиделки на унитазах в настоящее представление. Со звуковыми эффектами – вот тебе рукоплещущая толпа и спортивные комментаторы, один из которых освещает все с места событий, пока другой вставляет красочные примечания. А вон Рики Краузе, серийный убийца, который отнимал секатором большие пальцы жертв, и он любит распевать пародийные песенки по утрам. Причем берет старую классику и искажает текст с тем, чтобы придать ему извращенный оттенок. Прямо сейчас он шумит: «Кто там на кухне долбит вагину?» – и ржет без устали, пока соседи в голос просят его заткнуться.

Время выстраиваться в очередь и идти завтракать. Это раньше в наш блок доставляли еду, словно курьеры «ДурДаш» были у нас на быстром наборе. А теперь нет. Один из соседей-заключенных выступал против того, чтобы люди жрали по камерам в одиночестве вопреки своим конституционным правам. Выступал-выступал – да и подал в суд. Заключенные вообще любят судиться, однако за этот иск служба исполнения наказаний ухватилась с радостью. Потому что обслуживание заключенных в камерах – дело недешевое и трудоемкое.

К полу маленького кафетерия привинчены четыре стола с металлическими табуретками. Я люблю помешкать в ожидании, пока все рассядутся, чтобы занять табурет подальше от более общительных заключенных. Не то чтобы общение не бодрило. На днях вот несколько парней спорили до хрипа, кто из них изнасиловал самую старую женщину. Эрл «переиграл» своих оппонентов, спев об изнасиловании одной восьмидесятилетней дамы, в квартиру которой пришлось прорываться по пожарной лестнице. А когда другие усомнились в этом заявлении – думали, Эрл преувеличил возраст дамы, чтобы произвести впечатление, – так он на следующий же день принес хранимые им газетные вырезки.

Сегодня утром мне здорово везло: за одним из столов не было никого, кроме меня. Зачерпнув себе омлет из яичного порошка, взяв бекон и тосты, – не будем останавливаться на очевидном факте, что кормят в тюрьме ужасно, – я занял табурет в дальнем углу и принялся завтракать. Впервые за пять лет в тюрьме у меня проснулся аппетит, и похоже, я перестал думать о той ночи и даже о снимке Рейчел, а начал обмозговывать нечто смехотворное и фантастическое.

План побега из Бриггса.

Находясь здесь, я давно разобрался в местном распорядке дня, системе охраны, планировке, штатном расписании, найме персонала и так далее. И вот что я понял: сбежать нереально. Без шансов. Разве что попробовать мыслить нестандартно.

Звук упавшего на стол подноса заставил меня вздрогнуть. Напротив моего лица возникает чья-то ладонь – явно для рукопожатия. Я поднимаю голову, чтобы взглянуть нахалу в лицо.

Если правду говорят, мол, глаза – зеркало души, то во взгляде этого парня мигает вывеска: «Душа не обнаружена».

– Дэвид Берроуз, я прав?

А это вроде как Росс Самнер. Его перевели к нам на той неделе, якобы дожидаться апелляции (которую все равно отклонят); странно, что его вообще выпустили из камеры. Дело Самнера светилось в таблоидах и даже легло в основу криминальных документалок от всяческих стриминг-сервисов и подкастеров. Богатей, убежденный «выживальщик» – даже состоявший в движении препперов, если такое слово еще в ходу, – а позже – психопат и преступник Росс, смазливый, как сам Ральф Лорен, зато убивший не менее семнадцати человек: мужчин, женщин, детей самого разного возраста, чтобы сожрать их кишки.