вы видели то, что видела я. Я опущу амулет в воду, как делала это каждый раз, когда речь шла о брачной клятве. Это разрешено обычаем.

Нотариус посмотрел на отца Бронислава. Тот кивнул.

— Разрешено, — сказал священник.

Я налила в плошку чистой воды из кувшина, положила амулет и накрыла ладонью. Камень дрогнул под пальцами, вода потемнела, потом стала прозрачной. Над плошкой, как пар над котлом, поднялся короткий образ: чужая спальня, женская рука с моим кольцом на мизинце, мужская спина в свечной полутьме и тихий женский смех. Образ держался ровно столько, чтобы каждый в зале успел увидеть, и растаял.

В зале стало тихо. Лара перестала обмахиваться. Муж побледнел, его пальцы легли на пояс, туда, где должна была висеть его печать, и не нашли ее.

— Амулет не лжет, — сказала я. — Это брачная измена. Я не буду восстанавливать клятву, которую разбил он.

Я подвинула к нотариусу хозяйственную книгу, раскрытую на странице с записью о долге по закладной луга.

— Я прошу палату зафиксировать долг моего мужа как его личное обязательство и расторгнуть брачный договор по причине измены. Печать и ключ от нижней казны остаются у меня, временной хранительницы, до публичного подтверждения палатой.

Нотариус посмотрел в книгу, потом на отца Бронислава, потом на мужа. Муж встал, и его голос стал тем гладким, каким он звучал в день свадьбы.

— Жена, — сказал он. — Ты пожалеешь об этом при людях.

Амулет на столе стал ледяным. Я положила на него ладонь и почувствовала, как камень тянет кровь к пальцам. Под веком мелькнул тот же короткий образ, только теперь громче, ярче, с голосом, который я не слышала три года и не хотела бы слышать снова: «она не узнает, я вернусь к ней через три дня». Я убрала руку. Образ растаял. Вода в плошке осталась прозрачной.

— Вы слышали, — сказала я нотариусу. — И он слышал.

Муж сел, и кресло хозяина скрипнуло под ним, как будто жаловалось. Лара Вельская перестала обмахиваться платком и смотрела на меня с тем выражением мягкой женской солидарности, от которого у меня всегда чесались кулаки.

— Сестра, — сказала она, и голос у нее был теплый, как патока на горячем хлебе. — Мужчина имеет слабости. Не губи дом из-за чужой юбки.

Я посмотрела на нее, и впервые за три года мне захотелось ударить женщину. Не по лицу. По рукам, которые она прятала под платком, по пальцам, которыми она вчера вязала узел на шнурке от мешка с серебром.

— Лара, — сказала я. — У меня три года не было мужа, не было серебра, не было помощника по хозяйству. У меня был замок, гарнизон, хлеб из лебеды и девочка, которую я учу не плакать, когда за стеной стреляют. Не губить дом меня учить не надо.

Она отвела глаза. Муж подался вперед.

— Я требую восстановления брака, — сказал он. — По закону палаты.

Я подвинула к нотариусу хозяйственную книгу, раскрытую на странице с записью о долге. Под закладкой лежала копия реестра залога луга, вшитая в переплет.

— Прежде чем восстанавливать брак, палата должна признать, что у моего мужа есть личный долг в три тысячи серебром под залог замкового луга, оформленный за полгода до войны. Печать на закладной — драконья лапа ставки. Если палата восстановит брак и передаст мне мужа вместе с этим долгом, я буду вынуждена платить из казны, которую собирала три года, за его чужую женщину. Закон это позволяет?

Нотариус посмотрел в книгу, потом на отца Бронислава. Священник раскрыл реестр на нужной странице и прочитал вслух. Я смотрела на мужа и видела, как он бледнеет.

— Это мой долг, — сказал он наконец. — И мой луг.

— Тогда палата пусть признает его личным, — сказала я. — И расторгнет брак по причине измены. Тогда долг останется при вас, а печать и ключ от казны останутся при мне, временной хранительнице, до публичного подтверждения палатой.

Радан у стены поднял голову. Его правая ладонь лежала ладонью вверх на колене, и пальцы шевельнулись — медленно, по одному. Синева сошла с запястья, и кожа стала бледной, обычной, живой.

Он не сказал ни слова. Он смотрел на нотариуса, и взгляд у него был тяжелый, как солдатский щит. Нотариус это понял и опустил перо в чернила.

— Запишите, — сказал он отцу Брониславу. — Палата признает долг по закладной луга личным обязательством супруга. Печать брачного договора и ключ от нижней казны остаются у временной хранительницы Марьяны Лорен до публичного подтверждения палатой печатей.

Муж встал. Я ждала, что он ударит по столу, но он только положил ладонь на пояс, туда, где должна была висеть его печать, и не нашел ее.

Писец поднял перо. Муж посмотрел на нотариуса, и я видела, как у него дернулся мускул на скуле.

Писец поднял перо. — Жена, — сказал он. — Ты пожалеешь об этом при людях.

Амулет на столе стал ледяным. Я положила на него ладонь и почувствовала, как камень тянет кровь к пальцам, и под веком мелькнуло короткое: те же мечи, сложенные в обозе человека, поставлявшего осаждавшим, и его же голос, гладкий, как новый воск: «она не узнает, я вернусь к ней через три дня». Я убрала руку. Образ растаял.

— Уже, — сказала я. — Уже жалею. О тех трех годах, когда я ждала тебя со стены.

Я впервые за все это время посмотрела на Радана. Угол его рта дрогнул, и я поняла, что он улыбается мне одними губами, так, что больше никто этого не видит. Отец Бронислав поднял перо и начал писать протокол.

Я села ровнее и положила перед собой лукошко с серебром, оставшимся от пошлины нотариусу. Три монеты в нем лежали отдельно, с северным клеймом, и я отодвинула их в сторону — мужу, не казне. Руки у меня больше не дрожали. В зале пахло чернилами и мокрым камнем, и впервые за три года я сидела в своем доме как его хозяйка, а не как стража у чужого добра.

Ленка-подкидыш сидела у двери зала на корточках и рисовала пальцем по пыли солнце. Я заметила это, когда вышла из-за стола под предлогом убрать лукошко с серебром: она обводила круг, и в круге стоял маленький человек с крыльями. Дракон. У нее была моя привычка — замечать тех, кого взрослые